В это время (первые недели августа) Батюшков здоров, но всё ещё в Петербурге; он ждёт верящее письмо от тестя Павла Шипилова – мужа сестры Елизаветы, – чтобы заложить имение. Для вступления в армию, на обмундирование и проезд на фронт нужны деньги. Жизнь между тем течёт обычным образом. Батюшков сообщает сестре светские новости: о свадьбе дальней родственницы Веры Барановой и что на сговоре он виделся со своим дядей Павлом Львовичем. Мы видим довольно мало упоминаний о младшем брате отца у Батюшкова, и это одно из них. В то время его дядя – генерал-майор и занимает видные должности в Военном министерстве. Лишь с помрачением сознания у Батюшкова он станет хлопотать о племяннике.
Деньги нужны Батюшкову ещё и для того, чтобы ехать в Москву. Он склоняется взять в библиотеке отпуск. В Москву его призывает Екатерина Фёдоровна Муравьёва. Она уже продала дом на Малой Никитской и теперь живёт на даче в Филях – в ожидании племянника, который помог бы ей перебраться в Петербург. Как бы ни повернулась война, оставаться ввиду вражеской армии небезопасно, считает она. Её старший сын Никита – молодой человек (семнадцать лет) уже пытался сбежать на фронт, но был пойман крестьянами, взят под стражу и возвращён матери. А младший Муравьёв ещё совсем ребенок, ему десять. Екатерина Фёдоровна болеет и не в состоянии справиться ни с переездом, ни с сыновьями. Она просит Батюшкова приехать. “…больная, без защиты, без друзей: как её оставить? – пишет он сестре. – Вот единственный случай ей быть полезным!” Между двумя обязанностями, отдать долг Отечеству и помочь близкому, Батюшков выбирает второе, тем более, что и война завтра не заканчивается. “Ещё раз пожалейте обо мне, – пишет он Дашкову 9 августа, – я увижу и Каченовского, и Мерзлякова, и весь Парнас, весь сумасшедших дом…” Через месяц с небольшим Москвы не станет, а Батюшков по-прежнему весь в литературе. Но и нет, не весь – другая часть его мысленно в строю. “Я очень скучаю здесь, – добавляет он Дашкову из Петербурга, – и надеюсь только на войну: она рассеет мою скуку, ибо шпага победит тогу, и я надену мундир, и я поскачу маршировать, если… если… будет возможно”. И тогда, и всегда русский сплин лучше всего развеивался свистом ядер и пуль, это известно. В Москву Батюшков приедет во второй половине августа. Он просит адресовать ему письма на имя Петра Алексеевича Ижорина, “возле Донского монастыря”.
Пока Батюшков собирается в Москву, Наполеон собирается осадить Смоленск. Но обе армии, и Барклая, и Багратиона – оставляют город на следующий день после ожесточённых оборонительных боёв. Они отходят по второстепенным дорогам ночью, чтобы не выдать манёвра и не попасть под обстрел. Однако манёвр неудачен, и русская армия запутывает себя сама. Из-за ошибок в работе главного штаба чуть не проваливается
По свидетельству де Сегюра, когда Наполеону сообщили, что в Петербурге служат благодарственные молебны по случаю
Пристально следит за ходом военных действий ещё один библиотекарь – Иван Крылов. Мало понимая в стратегии войны и её тактике, петербуржское общество с патриотическим жаром осуждает немца Барклая за отступление; его считают медлительным и безынициативным. Басня “Повар и кот” прекрасно иллюстрирует тогдашние настроения. Пока Повар-Барклай читает Коту-Наполеону нотации – Кот продолжает уплетать жаркое, читай – Россию. То, что отступление есть
Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе моё огорчение: и ты, мой друг, мне не оставил ниже записки! Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, еслиб Муравьёва не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я её оставить не могу: поверь, мне легче спать на биваках, нежели тащиться в Володимир на протяжных. Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы ещё увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковскийй?
