У нас, правда, було: одна хавронья на собак брехала, так у ей девчонка без пригляду вмиг – и бездонну бочку облюбовала: кто эт’ там, в глыби, лыбится – прыг-скок, лбом об донцо бом. Вся как есть под водицу ушла – кончиком ноги толь за край бочки и зацепилася. А та, брехунья-т, и не хватилася: больно складные лулы. Девчонка-т хлебнула лиха – д’ неча делать: каким-то боком выкарабкалась на свет Божий. ‘От выкарабкалась – к матери и кинулась. Та толь и рыкнула: где, де’ть, ленточку посеяла тласную? Сама, мол, матерь-то, не доедала не допивала до донышку, чтоб дочери, д’ на г’лову ленточку присобачить баскую! А то, что девчонку всю скособочило, что скётся, буньто из-за угла мешком пужаная, то ей, побрехле, и невдомёк.
Ну, д’ эт’ так, к словцу лишко пристало.
А наша-т добрая девица промеж тем мешкать не стала. Замес сызнова, д’ на зелье замешала, потому нешто втуне схоронила щепоть снадобья, что шептунья-т дала старая? Како же! Там такие взошли шаньги пышные, там хлебы пеклеванные! Вот с печи, с самого пекла, вынула – и к Кудыкиным, пытать другой раз счастия. Потому не хлебом единым.
’От к воротам своротила, а навстречу ей сама ворожея прет: там что принаряжена, там приукрашена! И чуни-т на ей справные, ровнешенько у королевишны, и бусички баские. Наша-т и скособочилась: не иначе что удумала, старая, эвон как разбузыкалась! И точно в омут с головой глядела девица: ворожея-т сейчас шасть в ворота, толь ей и видели, д’ не с пустой мошной, с гостинцами знатными. Наша-т покуд’ва рот раззявила – Кудыкины-лбы уж жрут хлебы ворожеины, жрут, да нахваливают. Та-т, вражина старая, на молодку и лыбится, трясет брюшиною: мол, ей масть любиться с хлопцами! Куды кинешься – пошла восвоясь, авось родная выведет.
’От идет, а сама слезьми обливается, горемычная: профукала суж’ного, не присушишь нонече. ’От убиваться убивается, а за ей, что хвостик, пес с-под лавки кудыкинской увивается: почуял хлебный дух, како же. Наша-т девица и скорми ему с руки девичьей пышки пышные, нешто пропадать добру? Тот сшавал и не мигнул, морда ты песья, шелудивая: ишь, увивается, точно щекочет его само лишенько.
Девица за околицу – пес ей преслед’вает. На кулички, к реченьке, во лесок – пес за ей: скок-поскок! ’От ить принесла нелегкая! Смилостивилась девица, по шерстке погладила: один ты, мол, у мене остался, Отяпушка, – тот ин завыл по-петушьему. Д’ к иве притулилася, слезьми льет на воду горючими – вода пузырем и топорщится: ишь, что удумала! А пес глядел-глядел, д’ и гавкает по-человечьему: не кручинься, де’ть, девица, там такой пристанет молодец, что и пером не выпишешь. Гавкнул – и сгинул, ровно скрозь земь ушел. Наша-т толь рукой и махнула: выучились, мол, на собак брехать. ’От махнула, да до дому и поплелась, потому на брюхе-т шелк, а в брюхе-т щелк. Стряпает день до вечера, а самой вечерять нечего. ’От щец понаварила, понаелась – и что телка помелом смела: а пес с ими, с Кудыкиными, пущай жрут ворожеино, больно надобно! Перину взбила в пух – и сейчас посыпохивает: такой сон сморил сладостный, потому утро, сказ’вают, мудреней вечера.
’От она где начинает виться, сказочка!
Утром – что такое? – сама стучится Кудыкина: пусти, мол, суседушка. Да пес с тобой, чтоб т’е пусто було, та ей ответствует, что с цепу сорвалась. Тетка Кудыкина толь и попятилась: нешто цепень т’я тяпнула, пошто неласкова, была давече тишей воды, девица? А та ей, лахудра: сказ’вай, тетка, кого рожна надобно, неко’да мне с тобой лясы вытачивать. Куды кинешься – сказ’вает: сгинул, мол, пес Отяпка, и след простыл, не видала ли? А та, хивря: д’ нешто я за псом приставлена – и хохочет, халда ты, мелкой выбесью рассыпается. Ничего на то не ответила тетка Кудыкина, лишь рукою махнула: де’ть, бесстыжая, – и поплелась, горемыкая.
И толь за порог ступила – сейчас пред ей, пред нашей девицей – назовем ей хошь Татьяницей, – явился дородный, добрый молодец. Там такой красавец писанай: что волос вьющий, густой, что тело полное, белое, что румянь во всю щеку, что глаз масляный! Поглядела на него Татьяница – и, что в омут с головой, влюбилася! А уж он весь собою мягкий-ласковый, что шелком вьется вкруг стана девичьего. Та и распоясалась!
’От стал шастать по ночам, полюбовничек-т, с первым петухом улепетывать. Люди, известно, пошли трепать язычинами, а той один черт: завей горе веревочкой, ходит что вошь в коросте! Ишь, королевишна! Дед’шко Еким не стерпел: там что чехвостил ей, в хвост и в гриву потчевал! Де’ть, честушка не пальтушка: надел – не скинешь. А та, хивря: в чести, что в шерсти, ответствует да блудодеит по-прежнему.
