А толь человек тот – назовем его хошь Ляксеюшка – сказ’вают, взял Татьяницу за белы за рученьки – и все как есть в селе на свои места возвернулося, словно нич’ошеньки и не було, а коль и було, то сама память об том поповывертилась: Екимушко-блудодеюшко к своей старухе-страдалице кинулся, сыны Кудыкины – к родной к матушке, а ворожея, слышь, сгинула, толь ей и видели! А уж что свадьбу сыграли пышную Татьянице с Ляксеюшкой, что пашеница взошла какою шапкою мономахою, про то и сказывать неко’да, потому жать д’ уминать пришла пора-времечко.
А село и поныне стоит, белым боком-мякишем манит: открывай роток да точи свой зубок!
МАРЕЯ
Быль ли то, небыль ли – Богу с неба толь и ведомо, потому, коли быль, так всё одно небылью поросла, а коли небыль – так быльём…
А всего и делов-то, что отошел старец один от миру: ну, отошел и отошел – ни едина душа слезы не пролила, потому лядащий старик был, до седого волосу дожил, а доброго от его почитай никто и не вид’вал. ’От отошел себе, д’ в самую что глухую глушь и удалился. И толь удалился, сейчас слух молвою и явился: мол, дед’шко один отшелый больно ладно род людской сцеляет. А тот ли то старик, который лядащий-то был, аль не тот, – пес его и разберет. Потому, сказ’вают, иной святой, эт’ допрежь жизни-т праведной, эвон каку лихомань творил…
Те, кто возвернулись с глуши-т, пошепчет, клялись, и как рукой всяческую дурь, да хворь, да порчь сымает. А тот ли старик, не тот ли, и не разбирали, потому поди разбери: бородища седая д’ пимы… Ну, а те, которые не возвернулись, не к ночи и будь помянуты… К ему, к старцу-т бородатому-пиматому, родичей б каких подослать – оно, можа, и прояснилось б что, да те в крик: ишь, кого рожна удумали, а ну как сымет, да не то? (Старик-т, кады отошел, всё добро им оставил, а там домища большущий, там скотина: морды трескаются, там деньжища к деньжище – цельная тыща, ин сундуки трешшат). Ну, на всё воля Божия…
А старик тот, эт’ который целил-т, ’от раз посыпохивает себе, д’ скрозь сон слышит, кто будьто крадется. (А надобно сказать, старец-то тот самый что ясновидец был.) ’От потянулся он, во всю пасть ощерился, поплевал на длань, космы свои пригладил, ноги в пимы – и за порог, толь его и видели. Рыскал-рыскал – ни души. Носом повел – чует: женчина. Глядь, а она простоволосая, в худой одёже на снегу, как есть, лежит: одна головёшка и чернеется. За ворот хвать – и поволок, а она, женчина-т, вязнет в снегу – ’от намаялся-т иде! В сенцах толь и отошла: глазами лупает. А старик и не глянул на ей, потому на что ясновидцу-т глядеть, кады и так всё про всё ведает.
– Как звать-величать тобе? – испрашивает.
– Марея, отец.
– Знамо дело. Ко мне ишла аль так, завихрилась: занесла нелёгкая?
– К тобе, отец.
– На-ко ’от, испей чаю-крепчаю, Марея, коль не шутишь. – И нолил снадобья в плашку большущую, и подал той, что сказалась Мареею, да и глянул в ейну сторону… а как глянул, силы небесные, раззявил рот: глаз у ей зеленый что виноградина, а унутре зрачок эд’к косточкой светится, волос чёренный лозою по грудям ползет, а и груди ровно хлебы пышные, что в печи вот-вот подошли… Эх, Марея ты Марея, и на что т’я эд’кую Господь сотворил?.. И задышал дед’шко, что гармонь пуста, и не стал глядеть далее на лоно д’ на уста, потому жажда мужска ровно червоточь тело сосёт под самой под ложечкой, д’ тело уж не могёть…
– Ну, кто такая, на кой пожал’вала? – допытывается. Та и сказ’вает: мол, скоро, отец, сорок лет – бабий век, а ума всё нет как нет. Всё, г’рит, отец не так, вся жизня наперекосяк. И кажный ишшо норовит повернуть в свою сторону, а чую, мол, не то, не для того, мол, создана. И уж так, намаялась, мил человек, что невмоготу. Вот, мол, совету пришила испросить, отец: как дале жить, и на что жить, коль сладу с собой несть? А дед’шко (сам-т на ладан уж дышит, а туды ж, бородищу эд’к поглаж’вает). – Да ты не от миру сего, девица ты не девица… потому с лица д’ со стану девица, а годами д’ сердцем старица-вдовица… Тут и ясновидцем быть не надобно, чтоб то узреть… А толь я одно тобе скажу: дожидай свово часу. Зубы сожми до сукрови – и дожидай, потому то сам Господь тобе спыт’вает. Помяни мое словцо, Марея, призовет, как есть, – придет час, стезю тобе высветит, а покуд’ва дожидай…
А она, Марея-то:
– Да мне, мол, и головушку-т приклонить негде нонече, дед’шко, потому ни двора, ни кола, ни угла не нажила на старости-т – одни головешки, что после кого побоища…
А он, эт’ старец-то:
– Да хошь у мене обожди, не то… Работать знаешь что? – Та толь и потупилась: толку, мол, от мене чуть… – Нич’о, чуть, так и чуть сгодится в хозяйствии… Ты ступай на полати – потолкуем завтрева: утро, сказ’вают мудренее вечера.
Д’ не удержался старик: ’от застелила ноченька небо дерюжкою чёренной – к Марее на полати и приладился. Та толь тихохонько так запричит’вала: что ж ты, мол, дед’шко, а ишшо ясновидцем сказ’ваешься. Д’ безропотно рубаху с собе скинула…
– Прости, то бес попутал! – И ни-ни более, и глаз отвел…
