Баушкины сказки полностью

Ну, эта-т молодуха, с ей станется, но ворожея-т старая что удумала: с обоими Кудыкиными крутит на носу у всего села, ровно шишка заскорузлая! Сама мать-Кудыкина взмолилася к Татьянице: мол, избави от лишенька! Хушь криком кричи, потому одолела ведьмака старая: мол, отбила б ты сынов от ей, а, Татьяница? Неймется ей, так и мается. А эта, хивря, толь и лыбится: да нужон, мол, мене твой сын, да нужон, мол, другой – и всю ноченьку без креста, ровно сыр кака, котится по маслу полюбовничка, у того толь по мысалам текёт.

Ну, эта-т юница, Татьяница, с ей – куды ни шло – на этом свете ишшо станется, но старая-т, ворожея-т, что удумала: кого рожна?

’От народ и пришепётывает: никак бесовский промусел. К дедушку Екиму кинулись: пособи, мол, дед’шко, подмогни, де’ть, блуд унять. Потому сельцо-т у нас махонько: кажный человек что колосок на пашне, что волосок на плешине виднеется.

’От в другой раз пошел чехвостить дед Татьяницу: чего эт’, мол, твой полюбовник по ночам, что тать кой, шастает, пущай, де’ть, при белом свете, д’ при честном народе скажется, кто таков и какова честь. А та, хивря: нешто завидуешь, дед’шко, самому небось хо’ца полак’миться телесами белыми? Толь и сплюнул скрозь зуб Еким, потому такие речи скоромные: ровно кол в глотке стоят. Про ворожею и сказ’вать нечего: дед’шка и на порог не пустила, пустомесло, высмеяла: мол, не удумал ль и ты что, старый хрыч? И кажет старцу лыч – тот толь и крестится. Куды кинешься?

Почесал брюхо Еким да и поплелся восвоясь. ’От плетется собе на уме – глядь, навстречь ему старичок не старичок течет: уж что старенький, что седенький – Еким пред им сокол соколом. Сморило, мол, мене, старичок тот и сказ’вает человечьим голосом, водицы испить испрашивает. А у Екима у самого три капли что, д’ во серебряной во фляжечке. Уж так слезно старичок испрашивал – отдал Еким последнее. А тот не унимается: сейчас зачал испрашивать какого хлебышка. А у Екима у самого что три крошечки. А, была не была – скормил старцу последышек. Тот поклевал что воробыш, смочил горлышко, а после поклон Екиму бьет избавителю: мол, топерва твой черед, испрашивай, чего велит душа. И толь дед’шко Еким отворил уста, дабы поведать праведнику про ворожею-распутницу д’ про Татьяницу – сейчас сама собой нарисовалась, лахудра ты старая, что с возу свалилася. ’От, стало, отверз Еким уста – а слова слетели что чужой клешнёй вложены: мол, оберни ты мене, мил человек, добрым молодцем, чтоб любиться с Татьяницей, чтоб входить в плоть ее белую, чтоб она от мене зачреватела. Сказал – и сам себе не верит, на ворожею пялится – а та покрутилась-покрутилась, что какая веретено, и след ей простыл. И старичок куды как сгинул, совсем запропал. Д’ не воротишь слова-т реченые, потому верченые.

’От идет собе Еким: нич’ошеньки-т не разумел, что с им сталося, экие-какие премудрости. Идет-призадумался – а навстречь ему Татьяница. Там как увидела, как на шею кинулась: в глаза засматривает, в уста зацелов’вает! ’От в глазах-т раскосых девичьих, во самих зеницах что, и причудилось Екиму, что не старец он, а дородный добрый молодец, обличьем полюбовничек Татьяницын. Взыграло ретивое, како же: тую же ночь оприходовал тело белое слаще самого сладкого. А утром, с первым петушком, сыскался пес кудыкинский, Отяпушка, сказ’вают.

’От живет промеж тем Еким с Татьяницей: и день живет, и два, и три дни, и четвертый день пошёл, как блуд творит. А старуха его, тетка Маланья, уж и свечку в церкве засветила за упокой раба Божьего, потому сгинул и не сказался куды.

А ить кой был праведнай: лишку с устатку не хватит, о какой! Ноне-т не тот люд пошел, ой не тот: лядащий! ’Он к Татьянице-т кой лист пристал: давече, мол, ишла мимо – эт’ Маланья вдовая сказ’вала, – дай, думаю, гляну в прощель, кой черт там, за изгородью, деется, вдали от ока Господнего. Шары и выпучила: Царица небесная… И наплела мало что с три короба – на лапти б пошло, коли б лыко було доброе, а не пустые лулы. Да напослед и присвистнула: а я, мол, суседушки, ноне в любом свово муженька покойного, Екимушка, выгляжу, так это.