Баушкины сказки полностью

– Да ты хлеб бери, потому без хлеба кака еда – баловство одно. – И оттяпала ломоть, почитай, с полголовы, эт’ Марея-то. – Ну, сказ’вай, кто такой? На что пожаловал? Сюды ишёл аль так, заплутал: принесла нелёгкая? – А тот в три горла жрет-пьет, ин стеклы трешшат, ин кость в глотку встряла.

– Егор я, мол, Ильин по батюшку. Ишёл куды глаза глядят – ’от, вишь, к вам и вывернул. А вы хто, мол, таки? – А Марея ему:

– Ишь, шустрый кой! Ты в пекло-т наперед батьки не лезь: «хто»! – А дед’шко молчок, потому Марея разговор ведет. Нешто почуял что лихое, недоброе?..

– На-ко ’от, испей чаю-крепчаю. – И плеснула Егорию-т самому снадобья в плашку большущую: дед’шко ей выучил творить то варево. ’От плеснула – тот шары и выпучил, выпивши, как есть, ко сну отошел. А после и сама в три глотка испила чай-крепчай: а ядрёный нонече!

’От посыпохивают, толь свист стоит в три ноздри: дед’шко на печи, Марея на полатях, а Егорию на лавке постлала хозяюшка.

А как солнушко на небе выскочило что каким прыщом, кочет прокричал, ’от ить заполошный-то, – продрала Марея глазок, на бел свет ощерилась, ноги в пимы (един разок толь на гостенька и глянула) – и пошла печь топить, д’ водицу носить, д’ курей-свиней кормить, д’ Зорюшку доить – всё, как и положено. И уж после будить кинулась дед’шка д’Егория.

’От на стол собрала – завтрикают (а стол, слышь, от яствий ин ломится: там ватрушки-кренделя горячущие, там пышки-пампушки сдобные – и кады толь поспели-то!). Дед’шко ни слова ни полслова, потому видит: убрала Марея волосы блестючие в косу-змеюку ползучую вкруг главы, надела бусички рябиновы. Понаелись: Егорий толь и нахваливал, толь стеклыми своими на Марею посверкивал. А та от взгляду его пытливого, что береза от ветру, ин ломается. Дед’шко поклонился хозяйке в пол, плешью своей сверкнул, телогрею на плечь – и пошел каменья обтес’вать.

– Постой, дед’шко, ты куды? – спохватилась Марея румяненная: кровушка так, слышь, и прилила к головушке, ровно вино алое кто расплескал по белой по скатёрочке.

– Да куды – работать! – И за дверь – Марея за им.

– Дай хошь проститься с гостем-то! Всё по-человечьи…

– Да нешто я звал его? Не мне и прощаться с им. И тобе не задярживаю. – И пошел каменья обтесывать, ин свист стоит. А Марея Егорию:

– Ты ступай, милок. ’От т’е Бог, а ’от порог. Не поминай лихом, коль что не так.

Егорий – а куды кинешься – за хлеб-соль благодарствовал и пошел своею дорогою…

А Марея с дед’шкой цельный день каменья обтес’вали да складали один к одному, покуд’ва пот не прошиб – и толь тады потрапез’вали чем Бог послал – и сызнова обтес’вать.

Вечерять сели затемно, потому туча нашла на небо – д’ как хлынуло, ровно из ведра бездонного. Дед’шко толь и глянул на Марею что разок: виноградина сочится точно сочивом… губы потрескались что спелые яблуки…

– На-ко ’от чаю-крепчаю’. – И нолил ей снадобья в плашку большущую – та, Марея-т сама, сидит не двигнется. – Испей-испей! Завтрева сеять зачнём. – Куды кинешься – выпила и сейчас в сон тяжкий провалилась пропадом. Д’ ноченькой тихою слыхал дед’шко (аль толь померещилось?): выла Марея, словно волк на луну, а после поуспокоилась…

А утречком, с первым лучом, продрала очи свои заспанные, на солнце ощерилась, космы пригладила, ноги в пимы – и пошла печь топить, д’ водицу носить, д’ картохи варить, д’ скотину кормить-доить – всё, как положено. После уж и дед’шку будить кинулась. ’От убралась, собрала на стол: скудно ноне на столе-т – а дед’шко ни-ни: ест картохи с сольцой д’ толь нахваливает. А как понаелись картох – сейчас на пашенку, потому пришло времечко сеять пашеницу-рожь.

Уж они боронили-сеяли, боронили-сеяли (дед’шко-т борону ташшит, что лошедь кака дошлая, – Марея за им с котомкою) – семь потов с их сошло, покуд’ва последнее зёрнушко нашло в землице пристанище. А после закусили картохами стылыми д’ не постылыми с хлебом-солию – и каменьи обтес’вать, а како же! И обтес’вали, и складали один к одному, покуд’ва ноги не подкосилися.

Вечеряли ишшо засветло. Марея пирог затеяла с поджаркою луковой, как что чуяла: потому толь сели за стол – стук в дверь.

– Вернулся, знамо дело. – И Марею в бок, эт’ дед’шко-т. – Ну, ступай, встрень свово заступничка.

Марея раскраснелась, ин пышет вся. Дверь отворила – Егорий, Ильин по батюшку:

– Ты прости, мол, хозяюшка, заплутал – сами ноги и вывели.

Дед’шко молчок: знамо дело, вывели, ноженьки-т… А тот стёклыми своими на Марею зыркает – сейчас поедом съест.

– Ты ступай к столу, не то избу выстудишь. Д’ повечерь с нами, чем Бог послал. – И покуд’ва в подпол лазила за наливочкой д’ за огурчиком, убралась-принарядилася. А Егорий, как подпил, к Марее ближе и приладился – а от ей пышет, что от того пышича. Дед’шко молчок: понаелся – и на печь, посыпохивает.

– Слышь, хозяин, нужон тобе работничек? – То Егорий, а сам Марею к собе прижал.

– Да какой с тобе работничек? Язычином толь и знаешь что чесать. – И ощерился во всю пасть, дед’шко-т.

– А ты спытай мене. – А дед’шко уж и посвистывает. Тот, работничек-т, к Марее: мол, сил нет – до того справная! А Марея ему (сама и не отдышится):