Баушкины сказки полностью

Да исподь-то стянула – а у ей там студень белая так и поплыла под оком Василевым, так и колыхнулась: вылюбил до полубесья… (А у отца, слышь, Онисима, глазки что красны буйки… ослабел отец, не та нонече плоть – немощна…)

А наши-т полюбовнички цельну ноченьку не смыкали очей – миловалися…

Петел ишшо не пропел – подпол опустел… Попадья-т всполошилась: лишенько-о-о! Кажну щель вылизала – отца-т, Онисима-т самого, и след простыл… И на кого службу-т служить оставил, соко-о-олик? И панькадило-т что чадушком исчадии-и-ило!..

Тут такое подошло: след’вателя выписали с села. Тот не успел-съел – ему уж ушко нашепт точит, что т’ты! Точно: Онучина, дурочка… не к ночи будь помян’та. Мол, Палашка отца спровадила, шалавая, хто ж ишшо. А про Васильшу – тишко! Стюркя ей подучила, д’ подсластила: дошку, слышь, прошлогоднюшню подкузьмила – та-т язычину и прикусила, беспрекословит: дескать, Палашка одна – ей и судите, потому виновная.

А Таисья промежду тем носом-т не шмыгала – Василья под уздцы, винцом подпоила, покуд’ва тепленькый, д’ в подпол спустила-затаила.

А след’ватель что – след’ватель толь на Палагеюшку нашу полногрудую глянул – ровно легавый какой сделался: усищи свои топорщит!

Тьфу, страм один, прости Господи! Закобелял: куды, мол, отца спровадила, девица, заарестую ить, красная! Шьет дело, д’ на белое тело!

Та-т, Стюркя-т, нешто утерпела красоту-т скоромную! Что ты-ы-ы!

Искривило всю, скособочило! Чело что лишаем каким источило! У-у, нечистая сила, некошная! Укокошить бы т’тя, Палагеюшка!

К Онучиной кинулась, к чокнутой, – а та-т, лахудра, доху ухайдокала – перстом Стюрке тычет в личность: де’ть, прохудилась дошка-подвздошка, доха-пройдоха! Д’ проходимицей Стюркю окрест окрестила – ту-т всю пуще перкосило!

А Онучина, поскудь, покуд’ва минут’чку улучила – д’ всяч’ску околичину про Василья след’вателю и присочинила, да к Василью, слышь, что к кобыле седло, силком Таисью присовокупила: деск’ть, Онисима они спровадили, антихристы!

А на кой ляд сдалась Стюркя след’вателю? Он толь разлакомился на Палагеюшку, толь губищи расквасил: и как заарестует под рученьки-то белые, и как под конвоем в темницу сведет, посодит за решётушку…

Так нет, Онучину принесла нелегкая – поташшила, повитуха ты пропетушница, в подпол за уши. Насилушку Васильшу вызволили, потому слюбился с неволюшкой, что с подушкой пуховенной: нейдет ни в каку строку, спятствовал, что дурня какой сделался. Сам нейдет – и словцо не молвится, точно цепень тяпанул за язычину – тот и типунится. Святые Угодники!

Так Онучина чиниться удумала на Василья со Стюркою – окрестила их, соколиков, под венец подвела.

Да толь попадьица-т вступила, поди ж ты – не упади. Вывела Палагею на воду: мол, любилась с Васильем, по углам обжималась при живехоньком-т муже. А Онисим поперек глотки им встал – потому праведник! Вот и спровадили. (На Онучину толь чихнула – та сейчас ничком.)

След’вателю час от часу не легче, потому к Палагеюшке Васильша цепляется, что камушек, на выюшку вешается!

А тут ишшо Плюгавич, что цыплок, вылупился: мол, Палагеюшка-касатушка отца не прикасалася, мол, на ём, на Плюгавиче, грех кишмя кишит, он-де загубил невинну душеньку, его и заарестов’вайте! А тело иде? А в водице-воде: дно обыщете – отца обрящете!

Закрутили верев’чку, неча сказать, изверги!

Ох и хор-р-роша-а-а Палагеюшка!..

Это ж видано ль: тринцать три дюжие мужука водолазничали, по дну шастали денно и ночно, шары свои на пучину пучили – чистехонько донышко что стеклушко: ни отца, ни Онисима!

Замутили-закрутили дело в омуты, ровно теми веревкими, завили мертвяцко тело, д’ в морюшко-моревно спровадили на прокорм рыбишне. Ох и горюшко!

След’ватель что – след’ватель поясок затянул потуже и пустился во все тяжкие дознанию производить: что упало, что пропало, что влетело во трубу в невесть каком году.

Вот след’ватель и расследовает, д’ все больше про Василья губу раскатал – выискивает: откель, мол, прибыл-стал, из кой-такой волости, д’ с кой-такой милости аль жалости. Потому чужень инородный.

Да так шерстить, д’ шустрить присягнул, точно кобылу пристягнул, д’ присвистнул: толь ишшо последней Маланье под исподь не кивнул, эвон лишенько-т.

Его, след’вателя-т, кто народ завидит – посейчас в подпол – и затаился. Потому, сказ’вают, каков поп, таков и приход. Уж луньше холод стуж-лют, нежель людской суд.

А Палагей’шка пышная-а-а… что пламень какая-а-а…

А толь про Василья-т понаплели цельный короб лаптей, д’ все с драного лыка, потому ни в одну строку не вставишь. (Разе что рифмоплетка какой перетрет в тряпичку, д’ пропечатает по первое число. А след’ватель что – след’ватель службу служит, д’ при печати приставлен. Эвон.)

Эт, мол, отец самый, Онисим, Василья приваж’вал, адли родного сына: что сыра кого в масле катал. Вот и выкатал на свою-т плешину!

И-и, дак ить он, отец, чего катал-то: Таисью не ведал, к кому стволу притулить, ’от он Василья-т и окрутил, что оселедец вкруг перста. Д’ выведал, на каку-таку уду молодца удить: лясы с им точил. И то: сызмальства отец сочиняем слыл, Онисим-то. Вот оно складнем-т по плешине и вышло.