Баушкины сказки полностью

– Ой, отвяжись, худая жись! Что сказывать-то? Заказали гроб, обмыла она его там, обрядила – и в означенный час на кладбище и потащила… А могилу наши ребята рыли, могильщики-т, братовья… Сами роют, а сами крестятся, потому ить кому скажи, засмеют. – А пред глазком хмельным сейчас лошедь фыркнула – тетка толь и тьфукнула: ’от ить пропастинный-то дух! – да и поволокла повозку на горбу, лошедь-то, а в повозке гроб, а в гробу том плешина толь и светится скрозь дырочку, а правит лошедью сама Матренища, лишь посвистывает. Тетка стопочку за стопочкой и приговаривает. А братовья землицу-т ей да по мысалам э-эть! Тетка толь и крестится: ’от изверги! А те роют ямищу, знай собе похохатывают. Пригляделась тетка, что такое: а у их одно лицо… да плешина так, знаешь, и светится… И перекрестилась, и уж которую приговаривает. – А Васька-т мне ишшо допрежь того наказывал: ты на похороны, мол, не ходи, успеется… Ну, а я что, не стерпела я: по заулкам и пришла. Стою, слезьми обливаюся, потому что это деется-т: ишшо живого мужа зарывают на тот свет! А эта, хивря, деньгу взяла: там старается, там причитает что! Ровно отца родного на тот свет спроваживает! Да милый ты мой, кричит, да хороший ты мой! Да на кого ты нас покинул! А кого нас-то? Одна и убивается, д’ собака ишшо подбежала приблудная, подгавкивает. Братовья-т, могильщики-т, свое вырыли, деньгу взяли – и были таковы: от греха подалее. И что ты думаешь? ‘От попричитывала-попричитывала, землицу на гроб кинула – а мене страх за глотку и взял: эт’ что ж, думаю, зароет – и с концами, поминай как звали? Я к ей: да ты что, кричу, песья твоя морда, делаешь? А ну вымай гроб с земли, не то сейчас саму с потрохами зарою!

– А она что?

– Что? Испужалась! Что! Я, кричит, как уговорено, так и делаю. Потому упокойник наказал: покудова голос с могилы не подам, кидай, эт’ землицу-то. Ну, я ей оттолкнула – за полотенцы-т ухватилась и тяну, а чижало, потому гроб-то эвон какой большущий справили, заглядение, да и Васька хороший боров.

– А Васька-т что? Помалкивает?

– Ни слуху ни духу… Спасибо, Матрена опомнилась, подмогнула: тянули-тянули – вытянули… Еле и отдышались…

– А деньгу-т отдала?

– Куды там, и помнить забыла… Ага, а толь крышечку-т открываем – а он, голубь мой, еле тепленький. – А пред глазком пред хмельным… Свят-свят-свят… И приговаривает уж без счету которую. – Уж я и тормошила его, и лупила его, что мочи стало, – мертвешенек. Я к Матрене: да ты что, говорю, понаделала, оживляй, говорю, – а она шарами лупает… А ты говоришь, деньгу…

– Да… – Тетка призадумалась, кожура висит на губах. Стопочка стоит неприговоренная… – Эт’ что выходит, Марья, Ваську-т нашего дважды зарывали: зарыли – вырыли – зарыли… Можа, отроем его – а он живехонек?.. – И шары свои хмельные выпучила. А пред ими, пред хмельными, гробик, а в гробике… Родимые матушки… И пить не стала, так, знаешь, толь стопочку и отодвинула.

– Да ты что, песье твое отродие? – Вдова за пузо хватается.

– Погоди, а Матрена-т двойную деньгу взяла?..

– Тройную… – И от боли кривится, вдова-т, и криком кричит.

А солнце бьется в окны, там спасу нет, а комната ’от вся с ног до головы светом залита, что ’от сивушкой свеженькой. У тетки и потемнело в глазу. А Матренища дело знает: там вымает головку из лона матерного – да и кладет робятенка на белые на простыни. Тетка глазок-т продрала – робятенок в крик, ну надрывается! И поплыл, родимый, толь плешина и посверкивает…

Повесь

Уж и славная свадьбишна вышла! Уж така важная женитьбишна! Ишь ты, дуришь ты, губищи подбери, мысалы утри! Потому сами с усами!

Все веселились – все село: сельчане, хрисьяне, малые детушки, старые баушки, пес под лавкой, и тот кость глодал-посасывал, да сахарну, да масляну! Во как! Завей горе веревочкой! Все веселились – един Василей что удумал, д’ пригорюнился: сидел стариком, глядел волком. Не ровен час, из глотки вырвет радось-то! Потому, вишь ты, поперек парню прет!

Горько да горько! А ему-т поди в тригорька! Эх, горки вы пригорки, рваные портки!

Эт толь сивушка-т лилась: лишенько свист стоял, такой и не свист – посвист: не вполсуха, не-е, не вполуха – в самую что во пьюнющую пьянь. Пан ли, пропал ли – толь не пролил ба!

– Вот ты, Василей, гляжу, нос повесил,– вставил отец Онисим: что в лоб, что по лбу, что об стену горох.– Не любо тобе: дурнем дуришь – ее и не пригубишь. Нешто сивушка добра-т молодца погубит? Нешто сивушка деушка? Нешто ей поцалуй твой нужон? Ты ей опрокид’вай! Она в пряталки да в салки играть-то с тобой не станет! Обожгет такой ласкою, что будь здоров! Так нет, зубоскалишь, дуришь. А все потому: уваженьица не имеешь, хошь бы от к хозяюшке. А ить своими рученьками ставила-т. Пошто старушку не утешить? Так важничаешь, мордоворотишь! Нешто отрава – слеза чистая: чище самого чистого.