Помин справили, как у людей, – все, как и положено: не пожалели денежек. Там понаготовили – стол трещал: и блины тебе, и кутьица, и холодец, и селедочка малосольная, и огурчики – ешь не хочу, все, как Егорша любил! А только и где он теперь, Егорша-то? И на что ему разносолы те?..
А миру-то понаехало – тьма: там дядья-тетки, там сваты-сватьи, двоюродные-троюродные – и черт знает, какого колена, – все прибыли! И уж такой хороший да пригожий был Егор Николаевич, и уж до того работящий: там все в руках горело, что ни возьмет, – и уж не пил не курил, и на гармонии-то играл, да так, что душа вон, а уж как жену-дочь любил… А только на что ему теперь там словеса те, будь они хоть из самого чистого золота?..
Вот сидят: выпивают, закусывают, разговоры разговаривают… одна мать как не при чем, как чужая будто… посиживает себе на краешке – ни к питью, ни к еде не прикасается, ни в разговор не вступает… Да какой-то дядька черный – там бородища, там глаз! – все к ней прилаживается: Надежда, мол, Михал’на, хозяюшка, Вы, мол, можете на меня завсегда положиться, я, мол, такой-сякой! – а сам жрет-пьет за двоих! А Катя видит: ручища его волосатая ползет по матерной спине – а той все одно: сидит – не шевелится…
Поперву-т Катя все ждала мать по ночам, все не могла заснуть без песен ее.
– И что ты не поешь больше, мама?
А та:
– Да разве пела я? Все-то ты выдумываешь. – И уходила в темень: в шесть часов вставать…
А может, и правда, удумала? И Катя выпучивала свои глазенки… и слышала голос ласковый… и фигуру отца в дверном проеме видела… но про то ни одна душа знать не должна….
Вот раз приболела она, Катя-то, и чудится ей, что льется песня тихая такая, нежная… Она замерла: не спугнуть бы… Спугнула… или почудилось? Она встала, на одних цыпочках пробралась в комнату матери…
– Что такое? – Черная всклокоченная бородища закричала в самое лицо девочке.
Катя от страха закрыла глаза рукой.
– Почему дверь не на запоре? – И черный дядька вскочил, точно его ошпарили кипятком, натянул штаны на сухие волосатые ноги в носках.
И Катя увидела мать: она лежала на скомканной постели, вся расхристанная… словно какое чудное, и где Катя его слышала! – и даже не пошевелилась, заметив дочь… а может, и не приметила…
– Стыд прикрой! – И черный дядька швырнул матери в лицо какую-то белую тряпку…
Зиму Катя прожила у тети Шуры.
– Так лучше будет, – сказала мать, собирая Катины вещи в маленький рыжий чемоданчик.
Кому лучше? Катя смотрела на ее безучастное лицо, на быстрые руки, которые ловко делали свое дело: раз-два, раз-два…
– Спровадили девчонку, – слышала Катя по ночам голоса тети Шуры и дяди Володи – то муж ее, пьяные его глаза.
– Да что ты говоришь-то? Ей судьбу устраивать надо – а ты? Кто ее с дитем-то возьмет? А Егор… – Тетя Шура осеклась будто. – А Егор Семеныч…
Дальше Катя не расслышала. Младшая дочка тети Шуры и дяди Володи – а всего девчонок у Лялиных было аж пять: «Понарожали, – бурчала себе под нос бабушка Лукерья Ивановна, – только и знает, что в подоле приносить!» – так вот Люська, меньшуха, громко засопела – да как саданет Катю со сна ногой. Та только и заплакала от боли… И за что ей все это? И когда все это кончится…
– А ну спи! Я мамке скажу! – И Варька – это та, что постарше, – показала Кате маленький кулачок.
– А я и сплю… – проскулила Катя.
– Вот и спи. И попробуй только маленькую разбудить!
Катя боялась и поворотиться на большущей кровати, где спали девчонки Лялины. А те посыпохивали себе: «Нажрутся на ночь – и попердывают, – знай свое твердила бабушка Лукерья Ивановна, – так брюхатая и ходит!» Катя еле слышно хохотнула. И быстро обернулась на Варьку: не слышит ли? Она боялась ее как огня: та даст – только кровью и умоешься… спит… слава Богу…
– …корми тут всех!
– Ну что ты, Володя, он ить денег дал на девчонку, сам-то, Чухарёв-то. И деньги-то приличные… – Тетя Шура снова осеклась.
– Да делайте вы что хотите… Житья никакого от вас… Надоели как собаки…
Чухарёв…. Имя чудное… и кто это, Чухарёв? Ах, да это тот самый черный дядька… Катя скукожилась: мать, вся расхристанная, – и страшная бородища елозит по ее груди…
Катю записали в первый класс как Чухарёву… Девчонки Лялины показывали на нее пальцем и кричали: Чухарёва, Чухарёва… И Кате казалось, что страшнее прозвища нет…
– Лихо они окрутились-то! – скалила зубы бабушка Лукерья Ивановна: ее не позвали на свадьбу – как же, не нужна стала старая, отворот-поворот, да больно надобно-то, тьфу!
А и свадьбы никакой не было – так, собрались, посидели: все чин-чином, все как у людей…
– Не успел Егорша остыть в землице – она ноги свои раздвинула, шалава! Тьфу! – И бабушка сплюнула и погрозила невесть кому! – А этот, Чухарь-то, черт бы его брал: да ты, баушка, не волнуйся! Да какая я тебе баушка, тоже мне, внучок выискался: сто лет в обед!
