С ними стала жить Раиска, Чухарёва дочь, толстомясая девица, старше Кати годков на семь (а с лица – так и в матери годилась: Катя-то махонькая, беленькая, ну что тебе пушинка небесная – и в чем только душа держится!). По утрам Катя уходила в школу, мать с Чухарёвым на работу. («Ты почему не называешь Егора Семеныча папой, а? Я кого спрашиваю? Уж он ли не старается для тебя, а? Ты что, разута-раздета? У тебя что, игрушек нет? Неблагодарная!» – говорила глухим голосом мать и все кашляла, кашляла.) Раиска училась в техникуме… А вечерами Чухарёвы молча садились за стол…
– А ну, врешь, куда тянешь? – И Чухарёв замахнулся на Катю: та стащила с тарелки большой кусок колбасы («колбаски», как говаривал сам Чухарёв) и испуганно вытаращила свои глазенки… на черного дядьку. – Прежде должен взять отец, потом мать, потом старшая сестра – и только потом уже ты, что останется. Уяснила?
Катя тряхнула головенкой. Раиска хихикнула: она получала стипендию в техникуме.
– Ты не знаешь, как достаются деньги. Ты трутень, от тебя толку чуть. Ты не работала ни дня, ты…
Катя молча встала и вышла из-за стола. Мать что-то глухо прокашляла…
– Жрать захочет – придет. Невелика птаха. – И Чухарёв принялся за колбаску.
– Тетенька, милая, возьмите меня к себе, а? Я полы мыть буду, окна, за маленькой приглядывать…
– Да куда я тебя возьму, горе ты мое луковое? – Тетка Шура прижимала Катю к себе. – У меня у самой ртов полон дом. Не выдумывай – иди домой…
И Катя, сгорбившись, шла…
– Постой! – кричала тетка Шура с порога и давала девочке гостинцев: то конфеток, то орешков. – Бьет он тебя?
Катя качала головой.
– А мамку?
И мамку не бил…
– Ну ничего, вот вырастешь – выйдешь замуж и уедешь на все четыре стороны!
Катя трясла головенкой: она все видела перед собой расхристанную мать и эту черную бородищу…
– Ну не замуж – делать там нечего! – лучше выучишься – и поминай как звали, а они пусть живут как хотят, дело ихнее! – И дородная тетка Шура, сотрясаясь всем телом, принималась целовать Катю в маковку. Потом выпроваживала ее: мол, ступай, покуда мой не возвернулся, пьяные его глаза!
Выучишься – легко сказать! А у Кати все плыло перед глазами, когда Анна Васильевна сухим треснувшим голоском вызывала ее к доске: Чухарёва… Так бы сквозь землю и провалиться… Чухарёва…
– Троечница! – надрывно кашляла мать. – Мать с отцом горбатятся с утра до ночи, а она, неблагодарная! – И она тыкала пальцем в сторону Раиски: та со стипендии купила себе новые полсапожки – да вот беда, не сходились они на ее толстущих икрах (а у Кати ножки махонькие, тоненькие – и торчат в сапожках, точно какие пестики!). – И чего ей только надо-то? А? Одета-обута! – И кашляла, кашляла. – Нет, ну я кому говорю-то, а? Как об стенку горох!
А Катя затыкала уши – и ей вдруг слышалось тихое пение матушки… и все-то она удумает, бедовая головушка…
– Егор, ну ты-то хоть скажи ей! – И снова кашляла, кашляла…
А Егор Семенович стал как-то по-особому засматривать на мать… Вот так, бывало, сидит себе газетку почитывает, конфетку посасывает (он до конфеток был большой охотник!) – потом глаз свой подымет из-под очков – а взгляд тяжелый, с прищуром – да и глянет этак на Надёжу свою, на Надежду Михал’ну (он ее все больше так стал прозывать: Надежда, мол, Михал’на). Глянет – и долго не отводит глаз, а после, словно его уличили в чем, и уткнется в газету сызнова: нет, ну ты смотри – и понапишут же, а? Или Катя опять удумала?..
А с нее станется! Раиска раз и похохатывает, к матери ластится: маменька, мол, а, маменька (злыдня ты толстомясая, стала мать Катину прозывать маменькой – дочка выискалась!), слышь, что скажу-то! И сказывает – а мать Катина и рада-радешенька: спелись, кумушки!
– Иду, – говорит, – нынче с техникума, а они… – И зыркает на Катю – а та пунцовая: так бы и вцепилась в бока сестрицыны, пропади ты пропадом!
Баушка Лукерья-то Ивановна увидала Раиску – да только и сплюнула: тьфу ты, срам, говорит, какой, рожа красная, хоть прикуривай! Жалела она Катю: то конфетку сунет, то бараночку, – а когда что и выведает от Катерины про житье-бытье чухарёвское, гори они синим пламенем: и сам Чухарь, и жена его Чухариха, и семя его!
– Иду, – говорит, – а они, голубчики… целуются!
Злыдня ты завидущая! На тебя-т кто позарится?
Мать к Кате приступом: это что такое, мол, сестрица говорит, а? А та стыдливо опустила глазенки и сопатит в чашку с чаем – а чай горячущий, жаром так и обдает, так и обдает – вся упрела, Катя-то, а все Глебка ей мерещится: так на волнах чайных и покачивается его личико конопатчатое, так рот-большерот и усмехается: я, говорит, теперь буду твоим заступником… А голос звонкий мальчиший ломается, вот что подкова железная, поскрипывает, а вихры непослушные рыжие ни один гребень не берет, а глаз мужичий хитрющий: так в самую душу и засматривает! И улыбнулась: заступник… Первый хулиган во дворе! Танька кудрявая только и косится: мол, и нужен он ей… Мать приступом: а ну говори! И трясет девчонку, точно яблоньку…
– Да с соседским мальчишкой спуталась, я все скажу! – И Раиска пошла хлестать языком.
