Один Яков Яковлевич рукой не махал на Катерину-то Егоровну. Как завидит ее, шляпу сымет с головы черную – да и кланяется ей: здравствуйте, мол, Катерина Егоровна, как Ваше здоровье? На что, мол, жалуетесь? А она ему: да, спасибо, мол, не жалуюсь. И бежит с глаз долой. А тот ей вослед опять кланяется, вот чудак. Да в другой раз завидит: мол, как Ваше здоровье, Катерина Егоровна? В гости б, мол, зашли, у меня, мол, книг-то поболее, чем у Вашей соседки. А она: да спасибо, мол, Яков Яковлич, у самой, говорит, столько, что читать не перечесть. И бежит, торопится. Тот кланяется. В третий раз заприметил: здравствуйте, милая Катерина Егоровна, мой-то мальчишка не сильно шалит? Да нет, мол, смирно сидит. Это Андрейка-то! Ну, кланяется, нечего делать.
И так кланялся, кланялся, шляпу сымал, сымал – а после завидел ее – а она идет, ветром колышется, вот что тростиночка, такая беленькая, такая ладненькая… и встал как вкопанный, а шляпа на голове… и молчит, язык прикусил, что пугало огородное. Учительница Чухарёва прошла было мимо, да остановилась: здравствуйте, мол, Яков Яковлич. И глядит на него: и что это, мол, не здоровается, шляпу не сымает… А тот постоял-постоял – да и пошел себе… И не поклонился…
Учительница к себе в комнатку… да и закрылась на засов… а бородища черная, а глаз масляный лезут во все щели, так и прут, а голос словно висит в воздухе, покачивается: а здравствуйте, милая Катерина Егоровна… милая… И страшно-то как, и сердце заходится: стук-постук… милая, милая…
Ночь не спала, а утром ридикюль хвать – да ноги сами и несут… выдохнула, а вдохнуть боится… придержала шаг… Остановилась… нет никого… и на другой день нет, и на третий… а сердце заходится…
А мальчишка, Андрейка-то, как ни в чем не бывало, на уроках пакостит… Пошла к дому Терентьеву, что преступница, пошла затемно, да толку чуть: ставни закрыты тяжелые…
Домой вернулась – Алевтины след простыл… да что ж это… стук-постук: милая, милая… Так и просидела в сенцах ночь… А наутро ридикюль взяла – и учительствовать… А и шаг уже не останавливала…
Спасибо, теть Паша, что торгует на площади яйцами да курями, ей встретилась: ой, девка, да на тебе лица нет! – и пошла причитывать. А учительша нарочно руку к сердцу прикладывает – это чтобы торговка, значит, скорее заприметила. А та сейчас и в крик: ступай, мол, к Як’ву Як’личу! А учительше того и надобно! Знает, что теть Паша, торговка шустрая, разнесет по всему городку: мол, заприметила она, теть Паша, Катерину-то Егоровну, Чухарёву учительницу, а на ней лица нет и за сердце дёржится, так она, теть Паша, силком к дохтуру пойтить и заставила, к Як’личу, а не то и поминай как звали… Да добрый десяток яиц – а то и более – отсчитала Катерине Егоровне: мол, ешь на здоровье – а там яичко к яичку, еще тепленькое!
Так с яйцами в больницу и зашла. А фельдшерица ей сквозь зубы: а нету, мол, дохтура… А где он? А в деревне, мол, вызвали на операцию… А когда будет? А будет к вечеру… И смотрит на яйца… А те постукивают: милая, милая… Могу Вас осмотреть… Да нет, дождусь, мол, Якова Яковлича… А сама опустила головенку… А кокушки, мол, для Як’ва Як’лича? Кокушки?.. Ну, яйцы то есть… А-а, нет… А сколько просите?.. Да за так отдам… только бы не постукивали… Та, фельдшерица-то, яйца хвать – и понесла, довольнешенька… Ой, Яков Яковлич, что-то Вы рано возвернулись-то, да бок весь в грязи! Милая, милая… И увидела его…
Яков Яковлевич в грязном пальто только махнул рукой: да не успели, мол, поздно приехали… Фельдшерица заохала… Ну будет Вам, Прасковья Федоровна, и так, мол, голова трещит… Я
– Вы ко мне? – Не узнал… – Сегодня приема нет… – И пошел по коридору: пальто в грязи, бородища всклокоченная…
– Да Вы завтра приходите, милая, – пропела Прасковья Федоровна, – завтра! – И шепотом, приложив кулачок ко рту… – Совсем зверюкой стал, как овдовел, на людей кидается… – И улыбнулась учительнице Чухарёвой, и яйца прижала к груди…
Милая… Милая… Да и выскочило кокушко из кошелки: стук-постук…
– Что такое? – Яков Яковлич резко обернулся – а Прасковьи Федоровны уж и след простыл. – Вы?..
Чухарёва мотнула головенкой. Милая, милая…
– Что-то срочное?
Фельдшерица выглянула из-за угла. Чухарёва закивала: а как же, срочное, мол, уж такое срочное, дальше некуда.
– Ну, пройдите в кабинет – я сейчас.
Учительница села на стул… да и закимарила: и то, которую ночь не спала… Глаз продрала – а Яков Яковлич стоит в дверном проеме, глядит на нее…
– Ой, что это я… Вы уж простите меня, Яков Яковлич… – И поправила свои бело-пышные волосы.
– Да это Вы меня простите, Катерина Егоровна, устал как собака… Три часа в дороге… трясет, машина завязла: грязь непролазная… не успели мы…
Катерина Егоровна покачала головой.
– Вы вот что, Вы приходите завтра вечерком, но не сюда, а ко мне домой. Придете?
Катерина кивнула.
– Не заплутаете?
Нет, мол.
– А мне надо соснуть по шестьсот секунд на каждый глазок…
Катерина улыбнулась Егоровна.
