Со времени появленія Амеліи въ Трильйонномъ полку, Джорджъ началъ стыдиться за нѣкоторыхъ членовъ своей обычной компаніи, которымъ онъ принужденъ былъ представить мистриссъ Осборнъ, и этотъ фальшивый стыдъ, усиливаясь постепенно, вдохнулъ въ него рѣшимость перейдти въ какой-нибудь другой, лучшій полкъ, чтобы освободить свою супругу отъ общества этихъ пошлыхъ и жалкихъ женщинъ, незнакомыхъ съ манерами и обращеніемъ джентльменскаго круга. Можно вообразить, съ какими чувствами другъ Доббинъ выслушалъ отъ него эту новость. Дѣло извѣстное, что мужчины гораздо въ большей степени, чѣмъ женщины (за исключеніемъ впрочемъ великосвѣтскихъ леди) способны стыдиться вульгарныхъ обществъ, и мистриссъ Джорджъ, добродушное и наивное созданіе, отнюдь не понимала этого искуственнаго стыда. Голова мистриссъ Одаудъ украшалась павлиньимъ перомъ, и на груди ея постоянно красовался огромный репетиръ, которымъ она любила позванивать при всякомъ удобномъ случаѣ, расказывая, какимъ образомъ нѣжный родитель подарилъ ей эти часики немедленно послѣ свадьбы. Эти украшенія и нѣкоторыя другія внѣшнія особенности почтенной майорши невыразимо мучили деликатную чувствительность капитана Осборна всякій разъ, какъ его супруга и майорша выѣзжали вмѣстѣ на гулянье, или сходились въ дружеской бесѣдѣ. Молодой человѣкъ не понималъ, что стыдиться общества своихъ знакомыхъ, значитъ обнаруживать въ себѣ несомнѣнные признаки той самой вульгарности, которой онъ старался избѣгать. Амелію между-тѣмъ только забавляли странности этой женщины, и она отнюдь не стыдилась майорши Одаудъ.
Должно въ самомъ дѣлѣ признаться, что вечернія и утреннія поѣздки на шлюпкахъ, предпринимаемыя въ ту пору почти всѣми Англичанами изъ средняго круга, могли бы быть нѣсколько поинтереснѣе, если бы въ нихъ не принимала самаго дѣятельнаго участія мистриссъ майорша Одаудъ,
— Вотъ еще вздумали расхваливать эти шлюпки, говорила мистриссъ Одаудъ: посмотрѣли бы вы, что это за лодки у насъ въ Ирландіи, на каналахъ между Дублиномъ и Баллинасло! Скоро у насъ путешествуютъ, нечего сказать, да и отличную скотину разводятъ. Недавно отецъ мой получилъ золотую медаль за четырехъ-годовую телицу — удивительная телица! Въ этой сторонѣ не найдти вамъ такой телятины ни за какія деньги!
— Что правда, то правда: мясо въ Англіи отличное, замѣтилъ мистеръ Седли.
— Я говорю про Ирландію, мой батюшка, безъ которой у васъ тамъ въ Лондонѣ насидѣлись бы съ голода, съ жаромъ перебила мистриссъ Одаудъ, пользуясь всякимъ случаемъ прославить свою родину насчетъ какой-бы то ни было страны.
Часто приходила ей въ голову престранная идея сравнивать рынки Брюгге съ дублинскими, и при этомъ вся ея физіономія выражала самую высшую степень презрѣнія и насмѣшки.
— Прошу покорно растолковать мнѣ, что они разумѣютъ подъ этой старой каланчой на вершинѣ своей рыночной площади, говорила мистриссъ Одаудъ, разражаясь такимъ громогласнымъ смѣхомъ, отъ котораго чуть ли не задрожала старая башня, обратившая на себя справедливое негодованіе майорши.
Между-тѣмъ, нельзя было сдѣлать ни одного шага на этой плодопосной почвѣ, не встрѣтивъ англійскаго солдата. Подъ звуки англійскаго рожка пробуждались наши путешественники поутру, и британскій барабанъ каждый вечеръ служилъ для нихъ сигналомъ отправленія на сонъ грядущій. Приближались величайшія событія въ европейскомъ мірѣ. Вся Европа стояла подъ ружьемъ, а Пегги Одаудъ продолжала безъ умолку говорить о рогатомъ скотѣ на ирландскихъ лугахъ, о лошадиныхъ стойлахъ въ Гленмелони, и о томъ, какъ много выпивалось кларета въ домѣ ея отца. Джозефъ Седли прибавлялъ къ этому свой остроумныя замѣчанія насчетъ карри и пилава, потребляемыхъ въ Думдумѣ, гдѣ волочились за нимъ красавицы разнообразнаго племени и рода. Добродушная Амелія постоянно думала о своемъ супругѣ и о лучшемъ способѣ пріобрѣсть его вѣчную любовь. Все это весьма старыя и обыкновенныя вещи.
Ну, а что, примѣромъ сказать, могло бы случиться въ политическомъ мірѣ, если бы не произошло этой великой ватерлооской битвы, и если бы, и прочая, и прочая, и прочая? Вообразите, что Наполеонъ остался побѣдителемъ герцога Веллингтона — что, что тогда? Я знаю многихъ историческихъ критикановъ, которые страстно любятъ предлагать себѣ вопросы въ этомъ родѣ, и, по моему мнѣнію, это самый лучшій и надежный способъ пріоорѣсти себѣ громкую репутацію на исторической и политической дорогѣ. Было время, когда съ этой точки зрѣнія я особенно любилъ судить о Наполеонѣ, и окончательный результатъ, до котораго дошелъ я послѣ своихъ неутомимыхъ умозрѣній, въ совершенствѣ выраженъ быть можетъ для любознательнаго читателя двумя строками точекъ, которыя спѣшу поставить въ слѣдующемъ симметрическомъ порядкѣ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .И если взять въ расчетъ, что Бонапартъ выбралъ весьма дурное время ускользнуть съ острова Эльбы, то я могу, нисколько не погрѣшая противъ совѣсти, поставить въ такомъ же порядкѣ еще десять точекъ. . . . .
