Этотъ мнимый ядъ сдѣлался пунктомъ помѣшательсчгва для старой леди, и она уже никогда, до конца своей жизни, не могла вполнѣ забыть такъ-называемой «ужасной сцены» изъ-за маленькаго Джорджа. Ужасная сцена представила старушкѣ безчисленныя выгоды, которыми, при всякомъ случаѣ, она пользовалась мастерски, съ женской проницательностью и остроуміемъ. Началось тѣмъ, что нѣсколько недѣль она почти совсѣмъ не говорила съ своей дочерью. Она предостерегала слугъ, чтобъ тѣ не осмѣливались прикасаться къ ребенку, изъ опасенія нанести чувствительное оскорбленіе мистриссъ Осборнъ. Она просила дочь посмотрѣть и удостовѣриться самой, не было ли яду въ арарутѣ или кашкѣ, которую ежедневно приготовляли для малютки. Когда гости спрашивали о здоровьѣ Джорджа, она рекомендовала имъ обращаться съ этимъ вопросомъ не иначе, какъ къ самой мистриссъ Осборнъ. Ей, говорила она, ужь не позволено больше распрашивать, здоровъ ли малютка или нѣтъ. Она не смѣла больше дотрогиваться до ребенка, хотя былъ онъ внукъ ей и любимецъ ея души — потому не смѣла, что еще, пожалуй, по непривычкѣ обращаться съ дѣтьми, какъ-нибудь отравитъ его. И когда мистеръ Пестлеръ дѣлалъ свои врачебные визиты, мистриссъ Седли принимала его съ такимъ саркастическимъ видомъ, что докторъ иной разъ становился втупикъ, и недоумѣвалъ, оставаться ему, или идти назадъ. Онъ объявилъ, что даже леди Систельвудъ, у которой имѣлъ онъ счастье быть домашнимъ врачомъ, никогда не обходилась съ нимъ такъ величаво и надменно, какъ мистриссъ Седли, хотя онъ и не думалъ брать съ нея деньги за свои частые визиты. Эмми, въ свою очередь, продолжала ревновать малютку ко всѣмъ окружающимъ особамъ, и ей становилось очень неловко, когда кто-нибудь бралъ его на руки. Никому въ мірѣ она не позволила бы одѣть маленькаго Джорджа; еслибъ кто вздумалъ самъ принять на себя этотъ трудъ, мистриссъ Эмми могла бы почувствовать такое же оскорбленіе, какъ еслибъ чья-нибудь дерзновенная рука уничтожила миньятюрный портретъ покойнаго супруга, висѣвшій надъ ея постелью, — это была таже скромная постель, съ которой перешла она въ брачную спальню, и куда теперь воротилась она опять на многіе грустные, печальные и вмѣстѣ счастливые годы.
Въ этой комнатѣ хранилось сердце и сокровище мистриссъ Эмми. Здѣсь впервые она прижала къ своей груди новорожденнаго младенца, и затѣмъ, впродолженіе всѣхъ дѣтскихъ болѣзней, берегла его и лелѣяла съ постоянной страстью любви. Въ немъ, нѣкоторымъ образомъ, возвратился для нея Джорджъ-старшій, только въ исправленномъ и улучшенномъ видѣ, какимъ и слѣдовало ему воротиться съ неба на землю. Цѣлыми сотнями неуловимыхъ тоновъ, взглядовъ и движеній, ребенокъ былъ такъ похожъ на своего отца, что сердце вдовы трепетало отъ восторга, когда она производила интересныя сравненія между миньятюрнымъ портретомъ на стѣнѣ и живымъ его оригиналомъ на ея рукахъ. Часто малютка спрашивалъ: «Зачѣмъ это плачетъ милая мама?» — «Какъ же ей не плакать, когда былъ онъ истиннымъ образомъ и подобіемъ своего отца?» не запинаясь отвѣчала мистриссъ Эмми. Безпрестанно говорила она объ этомъ умершемъ отцѣ, и расказывала по тысячѣ разъ въ день, какъ она любила и обожала его. Ребенокъ слушалъ разиня ротъ, удивлялся, и съ наивнымъ любопытствомъ смотрѣлъ въ глаза плачущей мам
