— Я еще ни разу не благодарила васъ за это маленькое четвероугольное фортепьяно; вы подарили мнѣ его давно, прежде чѣмъ я вышла замужъ. Мнѣ все казалось, что я получила этотъ подарокъ отъ другой особы. Благодарю васъ, Вилльямъ.
Она протянула ему руку, причемъ сердце бѣдной женщины облилось кровью, и водяныя шлюзы, какъ водится, заиграли въ ея глазахъ.
Вилльямъ не могъ болѣе обуздать восторженности своихъ чувствъ.
— Амелія, Амелія, сказалъ онъ, — я точно купилъ для васъ это фортепьяно. Тогда, какъ и теперь, я любилъ и люблю васъ. Откровенно говорю вамъ это первый, и, быть-можетъ; послѣдній разъ. Любовь моя, мнѣ кажется, начинается съ той минуты, какъ я впервые увидѣлъ васъ, когда Джорджъ привелъ меня въ вашъ домъ, чтобъ показать сеою невѣсту. Тогда вы были дѣвочкой въ бѣломъ платьицѣ, и я какъ сейчасъ смотрю на прекрасные ваши локоны. Вы сошли внизъ, и напѣвали какую-то пѣсню: помните ли вы это? Тогда мы всѣ отправились въ воксалъ. Съ той поры я думалъ только объ одной женщинѣ въ мірѣ, и этою женщиною были вы. Не было впродолженіе двѣнадцати лѣтъ ни одного часа, когда бы я не мечталъ о васъ. Я хотѣлъ сказать вамъ объ этомъ передъ отъѣздомъ въ Индію, но тогда вы не расположены были слушать. Вы не обратили на меня ни малѣйшаго вниманія, и, казалось, было для васъ все-равно — остаюсь я, или ѣду.
— Я была очень неблагодарна, проговорила мистриссъ Эмми.
— Нѣтъ, только равнодушны, продолжалъ майоръ, — и это въ порядкѣ вещей. Такой человѣкъ, какъ я, ничѣмъ не можетъ привлечь къ себѣ сердце женщины. Могу догадываться, что вы чувствуете въ настоящую минуту. Вы страдаете по поводу открытія объ этомъ несчастномъ фортепьяно, и вамъ больно, что подарокъ сдѣланъ мною, а не Джорджемъ. Я забылъ, что мнѣ совсѣмъ не слѣдовало говорить объ этомъ. Не вы, а я долженъ просить у васъ прощенья. Мнѣ казалось, впрочемъ, что годы постоянной преданности и любви могутъ послужить для меня оправданіемъ.
— Вы становитесь жестокимъ, Вилльямъ, сказала Амелія съ особеннымъ одушевленіемъ, — Джорджъ, одинъ мой супругъ, здѣсь какъ и на небесахъ. Могу ли я полюбить кого-нибудь, кромѣ него? Я принадлежу ему теперь точно такъ же, какъ въ ту минуту, когда вы въ первый разъ увидѣли меня, любезный Вилльямъ. Онъ первый сказалъ мнѣ, какъ вы добры, великодушны; и первый научилъ меня любить васъ какъ брата. Послѣдствія оправдали отзывъ моего супруга. Послѣ его смерти, вы остались для меня и малютки Джорджа единственнымъ покровителемъ и другомъ. Вы замѣнили для насъ все, что только есть драгоцѣннаго на свѣтѣ. Пріѣзжайте вы изъ Индіи нѣсколькими мѣсяцами раньше, я увѣрена, вы бы освободили меня отъ этой… этой страшной разлуки. О, это почти убило меня, Вилльямъ!.. Но вы не пріѣхали въ свое время, хотя я молилась о вашемъ возвращеніи… опоздали вы, Виллъямъ, и они безжалостно отняли у матери ея единственнаго сына. Какой онъ умный, благородный мальчикъ, Вилльямъ: не правда ли? Продолжайте, умоляю васъ, продолжайте быть нашимъ покровителемъ и другомъ.
Здѣсь голосъ мистриссъ Эмми заколебался, задрожалъ, и она поспѣшила укрыть свое лицо на плечѣ своего покровителя и друга.
Майоръ обвилъ ея станъ своими руками, и держалъ ее въ объятіяхъ, какъ ребенка, что впрочемъ не мѣшало ему цаловать головку мистриссъ Эмми:
— Я не перемѣнюсь, Амелія, сказалъ онъ, любйте меня какъ брата, больше я ничего не требую. Позвольте мнѣ только видѣть васъ какъ-можно чаще.
— О, да; приходите къ намъ какъ-можно чаще! подтвердила мистриссъ Эмми.
Такимъ-образомъ майору Доббину предоставлена была полная свобода смотрѣть во всѣ глаза, любоваться на свою возлюбленную и облизываться, сколько ему было угодно. Такъ, по обыкновенію, мальчишки-школьники, у которыхъ нѣтъ ни пенни въ карманѣ, облизываются при взглядѣ на лукошко пирожницы, тартинки и тминныя коврижки.
