Осведомитель Второго бюро теперь уже не хвастается, что он так ловко обошёл великого трибуна, теперь он молчит и слушает. Он слушает изо всех сил, он уж не так уверен, что хорошо выполнил своё задание. Пускай недостатки, ошибки, но в эту минуту, когда слова ещё раз уносят Жореса за пределы буржуазного благоразумия, в эту минуту он чувствует, как бьётся сердце рабочего, всё-таки, несмотря ни на что, он — его выразитель, воплощение борьбы с войной, и слова, которые он сегодня произносит, отзываются где-то в далёкой классной школы Станислас, где учитель Вилен 3 с ненавистью слушает эхо его слов, и уже в Базеле, в голове шпика Второго бюро, эти слова рождают мысль о необходимости убийства.
Ещё никогда в этой церкви, где в минуты опасности вожди христианства во время оно созывали собор, — современным и фантастическим повторением которого является сегодняшний конгресс, — ещё никогда в этой церкви, где в течение веков преклоняла колени гордая буржуазия, покровительница искусств, ещё никогда там не раздавался такой мощный голос, никогда такая мощная поэзия не поражала сердца.
Жорес говорит о базельских колоколах:
«…колокола, голос которых взывает к всемирной совести…» И в его голосе начинают звенеть базельские колокола. Всё, что эти колокола вызвонили за свою колокольную жизнь, проносится теперь под сводами в певучем пафосе Жореса. Проносится с обаянием, которое он умеет придавать словам, с обаянием колокольного звона его слов. В них — все страдания человечества, якобы облегчаемые религиями и обрядами. Надежда на революцию растёт и проходит через его мчащуюся речь. Слова вышли на праздник. Мысли в Базельском соборе похожи на песни. Надпись, которую Шиллер, великий и ничтожный поэт, сделал на символическом колоколе своей самой знаменитой поэмы, Жорес театрально повторяет здесь: «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»
Мы стоим над пропастью, и тот, который будет убит первым, кричит эту магическую фразу. Живые и мёртвые слушают его стоя, тесно сгрудившись в притворах и часовнях. Церковный свод изумлён до самых стрелок готических арок словами, от которых из мостовых вырываются камни. Хоры, покрытые знамёнами цвета крови, вздрагивают: «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»
По всему европейскому небу и там, в далёкой Америке, собираются тёмные тучи, насыщенные электричеством войн. Народы видят, как тучи сгущаются, но за тенью их не видно места их рождения.
Виснеры, Рокфеллеры, де Бендели, Финлейи, Круппы, Путиловы, Морганы, Жозефы Кенели движутся в закрытых для толпы высших сферах, где решаются судьбы масс.
Цифры проступают на чёрных досках. Бумажные ленты ползут из автоматических аппаратов. Война. Готовится война. Вот она. «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»
Увы, заклинания напрасны. Громы небесные не будут попраны. Живые… но кто же ещё смеет сегодня рядиться в это чудесное слово? Когда всё так неверно и когда в два счёта из живого делают мертвеца.
— Правительства, когда они говорят об опасностях войны, — говорит Жорес, — не должны забывать одного: народы могут сделать простой расчёт, что собственная революция будет стоить им меньше жертв, чем чужая война.
Он замолчал. Может быть, рухнет собор от возгласов и криков «ура»? Триумф Жореса — обагрённый кровью триумф. Вершители войны и мира не простят ему его никогда. Мы, которые ему аплодируем, подписываем его смертный приговор.
В номере «Юманите», в котором напечатан отчёт о Базельском конгрессе, об одной из речей совсем не упомянуто. Не сказано даже, что она была произнесена. Присутствие оратора на съезде не отмечено газетой. Читая «Юманите» на следующий после конгресса день, невозможно даже заподозрить, что в Базеле присутствовала немецкая партийная работница — Клара Цеткин, выступавшая там от имени всех женщин-социалисток.
«Если мы, матери, внушим нашим детям самую глубокую ненависть к войне, если мы поселим в них с самого нежного детства чувство, сознание социалистического братства, то настанет время, когда в час острой опасности на земле не будет силы, способной вырвать этот идеал из их сердец. Тогда, когда настанет опасность и возникнут самые страшные конфликты, они прежде всего будут думать о своём человеческом и пролетарском долге.
Если мы, жёны и матери, восстаём против бойни, то это не оттого, что мы эгоистичны и слабы, что мы не способны к большим жертвам во имя великих целей, великого идеала, — мы прошли через жестокую школу жизни в капиталистическом обществе, и в этой школе мы стали бойцами…
И мы сумеем встретить нашу собственную битву и пасть, если потребуется, за свободу…»
Она говорит. Она говорит не только от себя, от имени женщины, осознавшей великую истину, женщины, которой исключительные обстоятельства дали познания и способности мужчины, гениальной женщины, родившейся в лаборатории человечества.
