Когда-нибудь учебники истории расскажут о благородных речах и высоких мыслях, прозвучавших на конгрессе в Базеле. У нас же и цель и намерения иные. Мало показать, как Блокер, премьер-социалист базельского правительства, и многие другие ораторы склоняли головы перед христианской религией и никак не могли прийти в себя, оттого что им приходится выступать под сводами храма; мало показать, как сам старик Бебель благодарил епископа и утверждал, что, если бы Христос воскрес, он пошёл бы не к христианам, а к социалистам; даже если наряду с этим привести другие слова старика Бебеля о тех людях, которые говорят: «Мир на земле и в человецех благоволение», и призывают с амвона народ к смертоносной войне, к уничтожению человечества и всеобщему разрушению; мало показать Грейлиха и Кер-Гарди, считавших, что мир зиждется на избирательных успехах социалистов; Саказова, стоящего за миролюбивую борьбу за мир; и всех других… Гаазе, у которого уже тогда была нечиста совесть и который, произнося свою речь, запутался в колоколах и балканской войне; Адлера, вдохновляющегося евангелием; а что говорил в своём выступлении поляк Дашинский? Мало выбрать из всех речей революционные зёрна, утонувшие в фразах: призыв Вайяна к борьбе против войны любыми средствами; призыв Жореса к легальному или революционному действию, — этого мало, ибо мы всё равно не услышим, как билось в Базеле в тот день великое сердце.
Может быть, и правда, что в этом параде Вильгельмов Теллей и ангелов мира было больше смешного, чем действенного. Может быть, шутовская сторона была сильнее трагической стороны. Может быть, среди этих шагающих в шествии торжественных бонз мы теперь замечаем только лица предателей, через полтора года продавших заправилам войны европейский пролетариат. Может быть, это и так.
Но всё же на этом празднике, от которого подымается смешанный запах ладана и тления, предвестник страшной груды костей Мазурских болот и Вердена, мне не хочется смеяться над детьми, бросающими в толпу цветы. Что с ними будет, с этими ангелочками 1912 года? Их руки научатся держать винтовки. Вот этими же руками они будут бросать несущие смерть цветы — гранаты.
Мне не хочется смеяться над огромной толпой, собравшейся в Базеле, над огромной надеждой, которая будет обманута. Среди этих людей не одни предатели, есть между ними люди, отмеченные кровавым перстом. Я смотрю на террасу над Рейном, где говорит сейчас Прессансэ. Вижу тысячи молодых живых людей. Тело у них горячее, в них трепещет жизнь. Кровь румянит их щёки. Двигаются они свободно, ловко, как люди, привыкшие работать. С ними их жёны, невесты, дети. Движения их непринуждённы, они весело подталкивают соседа, глаза их загораются, они с нежностью заглядываются на чьи-то губы, плечи. У них человеческие желания, они чувствуют голод, жажду, они томятся, когда женщина подымает обнажённую руку. Они доверчиво следят глазами за жестами оратора, за красным трепетом знамён. Эти огромные толпы собрались здесь как на праздник. Я боюсь глядеть в глаза их судьбе.
Это страшно, как дачный поезд в праздник, если знать заранее, что он потерпит крушение. Взять хотя бы эту группу баденских крестьян…
…Он был из Бадена, этот мальчик призыва 1918 года, из-под города Ульши-ла-Вилль, и было это, кажется, 2 августа 1918 года. Французские пушки наводнили плато новыми удушливыми газами, действие которых нам было неизвестно, и когда этот девятнадцатилетний мальчик, потерянный, ослеплённый, шёл, вытянув вперёд руки, в нашу сторону (мы укрылись за насыпью дороги), я увидел что-то неестественное в его лице. Мгновение он колебался, потом, как человек, у которого очень болит голова, приложил левую ладонь к лицу и сжал его слегка. Когда он отнял руку, она держала нечто кровавое, невообразимое. Это был нос. Постарайтесь хорошенько себе представить, как выглядело его лицо…
С тех пор меня никогда не покидает вполне запах гангрены. Труп лошади и человеческий труп пахнут не совсем одинаково. Я ощущаю этот запах иногда ещё во сне. Он будит меня. Я лежу в кровати. Я не вижу трупа рядом со мной. Я тупо и успокоенно улыбаюсь в темноте. Ладно, всё это, может быть, начнётся снова, но сейчас этого ещё нет.
Кажется, мы были в Базеле.
Нас ничто не останавливает: мы легко прокладываем себе дорогу сквозь толпу к битком набитому храму. Подумайте, сколько рук, сколько ног, которые мы расталкиваем, чтобы пройти, будут искалечены, оторваны в грядущие годы от этих крепких тел. Мы проходим через митинг калек и трупов. В храме Жорес произносит речь.
