За салатом Жорж издалека завёл разговор о том, что было в сущности целью настоящего свидания. Он рассказал генералу под секретом всю историю про то, как Пьер ухаживал за его женой, и всё последующее, и про здоровье Дианы, про профессора Поцци.
— Должен сказать, что семейство де Сабран вело себя чрезвычайно корректно. Я только что расстался с мадам де Сабран, она весь день продежурила у Дианы, следила за тем, чтобы у нашей Дианочки был постоянно холодный, свеженький лёд на животике.
Он был очень доволен собой, Жорж Брюнель. Дело было в шляпе. Париж был завоёван, и этот старый пижон также. Жорж вспомнил, как, когда он был в казармах, такие вот старые брюзги отравляли ему жизнь.
Дорш покачивал головой. Всё произошло не совсем так, как это думал Дегут-Валез. Бедная Дианочка ни в чём не повинна. Но муж, рассказывающий ему эту историю, вот этот тип, наливающий ему коньяк «Наполеон» («Вы отведайте, пальчики оближете») всё-таки давал деньги в рост, он всё-таки ростовщик!
Дорш поймал себя на том, что он произносит это слово — ростовщик — совсем как Кристиана, когда она рассказывает о замке Неттанкуров.
Вот он какой — Брюнель! Он вёл двойную игру — и как муж и как заимодавец, а мальчик Сабран свернул себе на этом деле шею.
Для Дорша было ясно, как он обязан поступить: позже он напишет Диане, но сейчас, сегодня вечером, он должен порвать с этим субъектом… «Нет, спасибо, действительно отличный, но я, право, больше не могу…» Требуется большая деликатность в этом деле. Не надо излишней резкости.
И генерал, слегка откинувшись на стуле, пустился в длинные предварительные объяснения относительно своей привязанности к Диане и её матери, относительно того, как его тревожит мысль об операции, исход которой никогда не известен, никогда.
Брюнель думал: «Что ему надо? Занять у меня денег? Нет уж, знаете ли…»
Когда Дорш вдруг вытащил из кармана объявление, которое Дегут-Валез не отказался ему оставить, и когда он разложил его перед носом Брюнеля, тот отлично понял, что всё погибло. Во всяком случае, в какой-то степени погибло. Он был настоящим игроком и немедленно стал соображать, какие придётся произвести операции и сколько он на этом потеряет. В конце концов свет клином не сошёлся на Париже, и деньги остаются при нём. Он получит по векселям, подписанным Пьером де Сабран, которые из-за самоубийства пришлось пока спрятать. Он усмехнулся.
— Итак, милейший Дорш, — сказал он, — это вас шокирует? Для вас есть благородные способы и низкие способы зарабатывать деньги? Нет, не отвечайте. Я знаю, что вы думаете; просто ужас, до чего всем заранее известно, что вы думаете! До такой степени известно, что уже всё это записано в прописях, честных и пустых.
— Жорж Брюнель, вы циник!
— Правильно, генерал. Но давать деньги в рост, как это делаю я, постоянно рискуя, что меня надуют, потому что закон меня не защитит и потому что маменькины сынки — это свиньи, которые всё рассчитывают на то, что у папаши рак, и полагают, что обокрасть меня, если есть возможность, и не сдержать своего честного слова сволочей, — самое святое дело, так, по-вашему, это менее красиво, чем быть банкиром, например? Хотел бы я, чёрт возьми, знать, в чём разница!
— Ну, как сказать, знаете ли…
— Что я знаю? Вот уже лет пятнадцать, как я ищу эту разницу и не могу её найти. И это ещё ничего, если бы только банкиры. Но рантье… что же, вам это кажется естественным, чтобы существовали рантье?
— Я не понимаю, Брюнель, из каких соображений вы уподобляете честных людей каким-то… каким-то…
— Соображения ясны. Но дело не в соображениях, дело в фактах. Если у меня есть десять, двадцать, тридцать тысяч франков свободных денег… Заметьте: есть такие любители, которые утверждают, что собственность — это кража. Но это — совсем другой разговор. С ними я буду спорить пулемётами. С вами, генерал, другое дело, я не хочу вас обидеть, мы люди свои…
Генерал сделал неопределённое движение рукой.
