— Это было безумием с моей стороны. Я должна была бы отказаться, не поощрять этого мальчика. Но откуда же я могла знать? Он был у меня раз и ещё раз. Но он не хотел встречаться с моими друзьями. Он прятался от вас, Жак.
Жак не мог прийти в себя от изумления. Он не узнавал своего брата. Этот наглый кутила, любивший исключительно атмосферу кулис…
— Может быть, я не так виновата, все знают, до чего я люблю моего мужа. Но ведь Жоржа никогда нет, он постоянно занят. Пьер отвлекал меня от мыслей, которые преследуют меня, когда я жду Жоржа. Он был так молод, такая в нём была свежесть…
Тут она, должно быть, заметила, как что-то промелькнуло в глазах капитана, и оттого она воскликнула с возмущением:
— Ах, не думайте этого! Пьер был для меня только милым товарищем, приятелем, вот в этом-то и горе.
Жак был готов поверить всему, чему угодно, но всё-таки он не мог не сделать некоторых возражений. Кое-что как-то не вязалось. Жизнь, которую вёл его брат? Актрисы? Даже тот факт, что он никогда не появлялся на улице д’Оффемон?
— Я, например, вспоминаю одну мелочь, я тогда не придал значения, я не обращаю внимания на то, что говорит Маргарита, но она мне рассказала, что она как-то звала его к вам сыграть в покер, и Пьер отказался, и даже довольно грубо.
— Какой ребёнок! Какой ребёнок! Хотя в наших отношениях не было ничего… преступного, он боялся, что их тайный и затяжной характер может меня скомпрометировать. Он мог часами рассказывать мне, что он делает для того, чтобы пресечь в корне всякие сплетни. Он доходил до того, что говорил обо мне гадости, чтобы ни у кого не могло зародиться подозрений. Я его часто за это ругала, потому что всё ж таки!.. И главное, чем сильнее он был влюблён в меня, чем больше умолял меня отдаться ему, тем больше он кутил и рассказывал мне об этом, чтобы я чувствовала, что это моя вина и что в моей воле немедленно это прекратить. Актрисы, говорил он, нужны ему, только чтобы отвлечься; ценой он не стеснялся, потому что хотел, чтобы авантюры его были скандальны и его связи были известны всем. Меня даже часто беспокоили его траты. Он отвечал мне, что выиграл на скачках. Он знал толк в лошадях.
Жак согласился с этим. Он тоже знал толк в лошадях, что не мешало ему, однако, уйму проигрывать. Брат был непохож на него. Рассказ продолжался: словом, Пьер всё настаивал, и невинная связь его больше не удовлетворяла. Десять раз, после тяжёлых сцен, Диане приходилось отказывать ему от дома. Но в последний раз он вёл себя так наступательно, что после этого она действительно не могла его больше принимать. Ей пришлось всё рассказать Жоржу, и Жорж сам принял Пьера. Когда Пьер увидел, что она послала к нему мужа, он понял, что надежды больше нет, и тогда, и тогда…
Диана плакала…
Капитан де Сабран был потрясён. Всё объяснилось. А он-то, как грубое животное… конечно, Пьер не мог просить денег у мужа женщины, в которую он был до такой степени влюблён, никто из Сабранов не мог бы так поступить…
Диана сказала что-то сквозь слёзы, чего он не мог разобрать. Она подняла своё прекрасное мокрое от слёз лицо и посмотрела ему прямо в глаза.
— Да, — сказала она, — какой ужас, что я не отдалась этому мальчику. Я должна была понять, что́ это для него значило. Я убийца, судите меня…
Он старался её успокоить. Как она может считать себя виноватой, она любит своего мужа, никого ведь нельзя принудить силой!
— Какой ужас считать связь с женщиной столь важной, что её можно положить на одни весы с человеческой жизнью. Ужас, как и вся эта комедия добродетели и честности, которая разыгрывается вокруг. Ужас, как всё ваше общество, ваша ложь, ваши условности. Бедный Пьеро! Почему я не стала его любовницей!
Жака де Сабран эти слова поразили, как удар. Всё, что он думал о добре и зле, — пошатнулось. Он не мог не согласиться с Дианой, что добродетель — вздор, и в то же время он был ошеломлён необычностью ситуации, в которой очутилась Диана. Какая стойкость! Он был готов думать, как Кристиана, что Диана святая женщина.
Наконец она вытерла глаза, поправила причёску и слегка попудрилась. Потом она сказала ему:
— Послушайте, Жак. Теперь я вам скажу одну вещь, которую я никому не говорила, которую я никому не могу сказать, даже священнику, потому что я потеряла веру и религия не может служить мне утешением.
Он слушал её, весь дрожа.
— Жак, хуже всего то — слушайте, хорошенько слушайте, — что ведь я не пускала больше к себе Пьера, я довела его до отчаяния — слушайте хорошенько, Жак, — потому только, что я его любила.
