— Мосье, вы в моём доме, и, если бы я вас сейчас пристрелил как собаку, меня бы не только оправдали, но присяжные воздали бы мне должное. Уходите, я не отвечаю за себя!
Господин Брюнель собрал свои бумажки и уже на пороге сказал:
— Капитан, могу вам посоветовать одно: разведитесь и женитесь на моей жене. Вы будете прекрасной парой.
Генерал Дорш, рассказывая об этом, был вне себя.
— Чего я не могу простить этому негодяю, — говорил он Виснеру, — это, что он злоупотреблял доверием такой женщины, как Диана. Отрадно всё-таки видеть во время таких вот пертурбаций, когда разрушается семейный очаг, разваливается семья, что есть ещё честные люди и благородные сердца, вроде капитана де Сабран или Дианы…
— Генерал, — сказал Виснер, — когда вы выходите в отставку?
— Чем позже, тем лучше!
— Но всё-таки?
— Зачем вам? Это зависит от того, когда я получу чин дивизионного генерала. Года через четыре.
— Я подумал, что вы с успехом могли бы стать членом правления одного из моих обществ… Но мы поговорим об этом года через четыре, не позже!
— Дорогой, как вам выразить!.. Я растроган, я положительно растроган…
— Генерал, вы оказали мне такую услугу, которую трудно забыть…
Маргарита очень огорчалась, что Диана и Роберт рассорились. Брат и сестра! Провожая Диану на вокзал — она уезжала в Неттанкур, — Маргарита ещё раз заговорила с ней об этом. Аббат Гавриил, который теперь постоянно бывал на улице д’Оффемон, присутствовал при разговоре.
— Всё в руце божьей, мадам, всё в руце божьей!
— Аббат! — обратилась к нему Диана. — Вы принесли мне лекарство, о котором вы говорили?
— Как же, как же! Оно уже у вас в чемодане, я передал его вашей матушке…
— Что касается Роберта, то поверь мне, что он ничего не выиграл бы, оставшись со мной, и всё бы потерял, расставшись с Жоржем. Он пошёл туда, где ему выгоднее.
— Диана! Как можно этому поверить?
— Не надо судить о других по себе. Гюи, иди скорей сюда, попрощайся с господином аббатом.
— До свиданья, господин аббат, — сказал Гюи, появляясь в коридоре.
Гюи был очень доволен, что едет в Неттанкур, но он не любил попов.
— Садись сюда вот, возьми папиросу… в красной коробке… и выкладывай.
Жорж был у Виснера. Он хотел знать, насколько ещё можно на него рассчитывать, и потом надо же было рассказать, как его принял капитан де Сабран. С этого он и начал.
— Так, — сказал Виснер, — этого следовало ожидать. Их честь недорого стоит. Но я думаю, что ты мне рассказываешь этот анекдот не для того, чтобы изложить свою точку зрения на аристократию и армию. Сколько я тебе одолжил для молодого Сабрана?
— Семьдесят пять.
— А он тебе должен полтораста? Обычно ты мне не признавался в такой большой разнице.
— Надо же жить.
— В общем, дражайший, они правы. Это ростовщичество. Я спрошу с тебя сто тысяч, как было условлено. Такова коммерция.
— Кажется, ты меня не совсем понял…
— Как же, как же, сынок! Ты собираешься замотать эти деньги, или ты просишь рассрочки?
Виснер был ещё благодушнее, чем обычно. Жорж сжал зубы, но ответил не без весёлости:
— Я не прошу рассрочки ни на эту сумму, ни вообще. Я объявляю себя банкротом.
Виснер с интересом посмотрел на него:
— Ах, вот что? Ты мне дорого станешь. А что ты мне дашь взамен?
— Жену, — ответил Брюнель.
— Вот нахальство! Во-первых, твоя жена уже всё равно моя, а во-вторых, она — уже всё равно не твоя!
Жорж поморщился. В сущности во всём деле это его задело сильнее всего. Он Диану по-своему любил.
— Может быть, — негромко прошипел он, — но следует рассматривать операцию в целом. Тебе — Диана, мне — деньги. Мы делим доходы и расходы.
— Мой милый Жорж, я не сомневаюсь, что мы бы пришли к какому-то соглашению, но мне кажется, что ты неверно понимаешь это дело, неверно, так сказать, с юридической точки зрения. Не забывай, что я не был твоим компаньоном, а был только вкладчиком. Не спорь! Я никогда не совал своего носа в твою бухгалтерию, я тебе давал деньги, а ты ими распоряжался как хотел. Заметь, что я вполне мог бы утверждать, что ничего не знал о характере твоих операций, поскольку я фактически в подробности не входил. То, что ты мне о них рассказывал, ты рассказывал приятелю, а не вкладчику в дело, который мог отнестись к этим незаконным операциям только отрицательно. Да ты не махай руками! Я тебя упрекаю за твои делишки не с моральной точки зрения. Но я, признаюсь, понять не могу, как ты мог пустить в обращение объявление с твоим именем и адресом. Это, голубчик мой, бездарно!
— Мне нужно было иметь где-то контору, а в нашем деле нельзя работать под чужой фамилией или через посредника, это рискованно.
— Мне этого говорить не приходится! Ты меня положительно обезоруживаешь. Словом, ты сам знаешь, во сколько это обошлось тебе и мне…
— Ну, это ты преувеличиваешь. В общем, ты не в убытке…
— Это моё личное дело. К тому же у меня большие издержки.
Это выражение, должно быть, напомнило им какой-то хороший анекдот, потому что оба начали гоготать, хлопая себя по ляжкам.
— Без шуток, — продолжал Брюнель, — с Дианой у тебя остаются Неттанкур, особняк на улице д’Оффемон, драгоценности и кое-какая мелочь…
