— Ну и что же? Вы рассуждаете совершенно по-мужски! Что, по-вашему, Виснер тоже «не заслуживает внимания», оттого что он живёт с мадам Брюнель? Чудовищное неравенство! Сразу видно, что все вы солдатьё!
Подполковник терпеть не может выходок своей свояченицы, но он по опыту знает, что лучше не пытаться её останавливать. Он с нежностью смотрит на Леночку, совсем непохожую на сестру.
Елена Меркюро на четыре года старше сестры, в ней нет уже того блеска, но её можно предпочесть Катерине. Она выше, пышнее. Лейтенант Дегут-Валез её просто не замечает.
Он видел Катерину только пять-шесть раз в прошлом году, он только раз говорил с ней на чьей-то свадьбе, но его влечёт к ней и то, что она говорит, и то, что она собой представляет. Так ему по крайней мере кажется. Нравственно она — прямая противоположность всем женщинам, которых он знал: и юным девицам, и проституткам Сомюра, и жёнам начальства. Всё, во что он верит, всё, что он чтит, всё, чему он учился, этот молодой офицер, воспитанный у Станисласа 2, для неё только повод поиздеваться, и презрительность её прекрасных ноздрей смущает его каждый раз, как он открывает рот, чтобы что-то сказать. Рядом с ней он чувствует себя провинциалом, запах духов Герлена, которыми она так сильно надушена, кажется ему ароматом Тифлиса. Странная вольность её речей пропитана воздухом фруктовых садов «Тысячи и одной ночи». Даже то, что она феминистка, можно объяснить её азиатским происхождением, и он ни на минуту не задумывается над тем, что мысль эта в сущности парадоксальна. «Грузинка!» Слово это кажется лейтенанту изумительно прекрасным, как сама Катерина. Он так объясняет сам себе Катерину: «Она ницшеанка!»
Меркюро удалось перевести разговор на балканские события. Разговор военный, женщины в нём не участвуют. Не тут-то было. Катерина очень скоро прервала подполковника, и всем сразу стало не до стратегии в Македонии или возможности удержаться на линии Вардара. Голос её, идущий откуда-то из-за Аравии, звучит для молодого гостя, как со сцены Большой оперы: она поёт хвалебные гимны бастующим против войны балканским рабочим. Ведь это — неслыханная вещь, и у Катерины блестят глаза, когда она говорит о некоем Саказове. Кто он? Фернан думает, что анархист. Но симпатии Катерины на стороне турок. Это не совсем понятно, и Дегут-Валезу кажется, что такой левый человек, как мадемуазель Симонидзе, должен бы желать эмансипации сербов, греков и болгар. Это война демократическая, против султана, — он, кстати сказать, ставленник Германии, — за свободу, за принципы 89-го года. Катерина смотрела на лейтенанта с сожалением:
— Оставьте вы вашу свободу и вашу демократию в покое. Страна считает себя республикой и входит в союз с царём, с палачом Петербурга… Поймите, победа турок в первую очередь означает поражение царя, и я, грузинка, желаю этого. В Петербурге и Москве уже идут забастовки, дело и до бомб дойдёт…
Мадемуазель Симонидзе оживляется ещё больше, она говорит о последних событиях в Сибири на золотых приисках, и оказывается, что эти события для всех её собеседников прошли незамеченными. Фернан несколько опрометчиво удивляется, что в Сибири есть золотые прииски. Он этого не знал. Катерина обдаёт его презрением.
Подполковник, которому всё это очень неприятно, предпочитает в таком случае возобновить разговор о трупе Пьера де Сабран. Ему это удаётся при помощи Виснера и Сербии, где у Виснера какие-то дела. И имя Дианы опять упоминается в разговоре.
— Могу держать пари, — говорит Катерина, — что она ничего не умеет делать, не научили… Может быть — вышивает. Я вот тоже, например, хотела учиться музыке, но дома всё делалось только для Елены, а двоих учить было слишком дорого. И вообще, если женщина не из рабочих, то что же, по-вашему, ей делать? Вот она и превращается в кокотку, замужнюю или незамужнюю.
Фернан бросился на помощь Меркюро. Он заговорил о музыке. Катерина подобрела. Подполковник расцвёл. Его даже в жар бросило: весь вечер он дрожал, как бы разговор не зашёл о деле Бонно.
Когда господин Симонидзе приехал в Париж на Всемирную выставку в 1900 году, он был очень недоволен, застав жену и дочерей в двух комнатах какого-то пансиона в Латинском квартале. Сын хозяев пансиона ухаживал за Еленой. А может быть, глаза Катерины смягчили сердце отцовского кошелька.
И госпожа Симонидзе перекочевала с дочками в небольшую квартиру на улице Блез-Дегофф, около Монпарнасского вокзала. Мебель пришлось покупать в рассрочку у Дюфаэля, так как щедрые дары мужа все пошли на уплату долгов. То, что он помесячно посылал семье, было негусто, и главное — приходили эти деньги до ужаса нерегулярно.
К этому времени госпоже Симонидзе исполнилось, или перевалило, за сорок, и она была уже старой женщиной. Седые волосы, которые несколько лет так её украшали, что она ими дерзко кокетничала, в один прекрасный день перестали противоречить лицу. Она похудела, а кожа к этому была неприспособлена. Вот каким образом в семье многое переменилось и пришлось ограничиться отцовской помощью.
