Когда же госпожа Симонидзе бросила Тифлис и мужа? Катерина этого не помнит, — но по рассказам матери, по воспоминаниям Елены, выходило, что там ещё средние века, женщины живут в неведении и рабстве, а господин Симонидзе пил, бил жену и к концу обеда пускался в пляс.
Госпожа Симонидзе была красивее дочерей. Из года в год она появлялась в Интерлакене, в Баден-Бадене, в Ницце, во Флоренции, окружённая шумом успеха и роскошью. Комнаты гостиниц, в которых Катерина чувствовала себя как дома, будь то Париж или берег Бодензе, всегда были полны цветов. Повсюду, на северное побережье, на склоны Везувия, их сопровождала горничная. Она смотрела за девочками, когда за матерью приезжали знакомые, и та уходила нарядная, с открытыми плечами — прославленными плечами — на какие-то таинственные праздники, которые снились детям во сне.
На туалете матери всегда стояла фотография бледного юноши. Куда бы они ни приезжали, прежде всего из чемоданов вынимали и ставили на туалет фотографию. Катерина никогда не видела этого человека. Госпожа Симонидзе ей только объяснила, что это Григорий, герой. Елена утверждала, что она его помнит, что Григорий устраивал матери сцены. Когда матери не было дома, шестилетняя Катерина подолгу смотрела на его прекрасное лицо. Елена её как-то застала за этим занятием. И вот почему Катерина начала ненавидеть сестру.
Два раза в год они обязательно ездили в Париж, чего бы это ни стоило, как бы приятно ни проходило время. И даже, если вечером, в саду гостиницы, молодые люди грозили покончить с собой, а Елена закатывала истерики, потому что у неё появились подруги, с которыми, как знать, она, может быть, никогда больше не встретится, госпожа Симонидзе ехала в Париж заказывать туалеты у Ворта. Всегда у Ворта, только у него.
Госпожа Симонидзе была окружена ореолом страстей. Сколько Катерина видела с матерью мужчин! Они посылали цветы, возили в театр и все одинаково смотрели на неё. Некоторые следовали за ней из Изолы-Беллы в Остенде. Другие как бы составляли неотделимую часть пейзажа, и, уезжая, она рвала связь с ними, точно старые письма. Молодые бездельники, бледневшие от одного её взгляда. Старые дипломаты, боровшиеся с возрастом не менее усердно, чем они занимались делами своей страны. Офицеры австрийские или английские, дельцы всех частей света и даже египетский принц, с которым они ездили по Итальянской Ривьере.
Потом Елену отдали в монастырь, где-то около Сан-Ремо, учиться, и она подружилась там с девочками до того богатыми, что трудно поверить. Катерина осталась возле материнской юбки, как котёнок, совсем одна с фотографией Григория.
В Швейцарии госпожа Симонидзе иногда встречалась с соотечественниками или по крайней мере с русскими, которых она знала ещё в России. Люди эти обычно были совсем непохожи на её европейских друзей. Студенты, профессора, врачи. Люди серьёзные, неважно одетые, пылкие. Они вели длинные разговоры, и Катерина, послушно сидя в углу, старалась понять, в чём дело: они употребляли много русских слов, которых она не знала. На госпожу Симонидзе после этих разговоров нападала тоска, она двое суток никого видеть не хотела! Потом вдруг случалась хорошая погода. Один из виттельбахских князей, который за ней ухаживал, заезжал на шарабане и просил больше не дуться. Фотография Григория и девочка оставались одни в комнате отеля. Раз как-то гости заговорили о нём. Господин в очках, может быть, спрашивал у мамы, где Григорий, или что-то в этом роде. Но Катерина отлично видела, что мама плакала.
