Её преследовали призраки. Бригитта Жосс… Париж… вечера в католическом кружке… Режис. Вот он, настоящий кошмар, как бы ужасно ни было то, что здесь произошло. Жизнь… Что будет с ней через десять лет? Сидя рядом с молодым убитым рабочим и преждевременно состарившейся женщиной, она заглядывала в своё будущее. Она не могла не сравнивать квартиру на улице Блез-Дегофф, которой они с матерью довольствовались за неимением лучшего, с этим домиком в Клюзе, где слышались прерывистые всхлипывания плачущей женщины. Она совсем не могла себе представить свою будущую жизнь, совсем. Может быть, будет другая квартира? Жан из этой перспективы был полностью изъят. Разговоры с мужчинами, поумней, поглупей. Концерты. Пустота. Который это будет год и месяц через десять лет? Июль, 1914… Что произойдёт за это время? Какие перемены? Поменьше или побольше денег, в зависимости от того, сколько господину Симонидзе, где-то в Баку, будет стоить его более или менее требовательная любовница, в зависимости от того, иссякнут ли, или будут бить ключом нефтяные источники…
А люди, живущие здесь, давно прекратят забастовку и будут по-прежнему изготовлять для хозяев часы. Может быть, у них появятся новые орудия производства, новые социальные законы, от которых ничего не изменится. Будут ли их убивать через десять лет, как убивали сегодня?
Кто-то опять стучал в дверь, и опять Катерина пошла отворять: в дверях стоял священник в полном облачении, а за ним — хитрый мальчуган в стихаре, со звоночком, которым он позвякивал. Она оглянулась на комнату, у неё пересохло в горле, она была заранее возмущена предстоящим, — от смерти она не бежала, но готова была бежать от религии.
— Кюре, — сказала она.
Плечи матери, вздрагивавшие от рыданий, окаменели. Катерина увидела, как она встала, посмотрела на изображение Салетской богородицы и медленно повернулась к двери. Священник уже зашёл в комнату, и мальчуган встал на цыпочки, чтобы разглядеть лицо покойника. Латинские слова взлетели в комнатной тишине, как роскошь, причитающаяся покойнику.
Внезапно мать схватила веник, стоявший у стены, и вся чёрная, с открытым от ярости ртом, с сухими глазами, замахнулась веником на кюре, державшего в руках дароносицу, и, показывая другой рукой на дверь, взвыла.
Господин кюре из Клюза был несомненно вполне способен справиться с женщиной, но из приличия он не мог схватиться с ней у одра покойника. Итак, он отступил вместе с мальчишкой, с перепугу изо всех сил потрясавшим звоночком. Он было попробовал вызвать сочувствие у этой барышни, вероятно из хорошего общества, он что-то лопотал о святости причастия, о последней помощи умирающим, и так далее, и так далее. За ним захлопнулась дверь.
Женщины остались одни. Матери показалось необходимым объяснить:
— Не верил Жозеф в их религию и в церковь не ходил. Разве что пятнадцатого августа. — Она перекрестилась. — Я-то немножко верую… Но всё-таки дали бы хоть умереть спокойно, мало мы на них всю жизнь трудимся, что ли, пресвятая дева! Уж на мёртвых-то у них прав нет!
Она опять отошла к кровати и заплакала. Она ласкала спящего ребёнка. Было как-то необычно жарко. Помещение, построенное для зимы, плохо проветривалось. В дверь начали тихонько проскальзывать люди: соседи, друзья, незнакомые, рабочие… Она, мать, их не прогоняла. Казалось, она просто их не видит. Они подходили, качали головой. Одни уходили, другие неловко оставались. Катерина видела, что на неё смотрят. От кровати начинал идти приторный, невыносимый запах.
Зашёл какой-то человек — один из руководителей профсоюза. Перед ним расступились. Он взял мать за обе руки и просто сказал:
— От фабрики ничего не осталось, дома их не тронули. Четверо негодяев — в тюрьме. Куда девались другие — неизвестно.
Мать смотрела на него с невероятным напряжением. Тогда он сделал то, что надо было сделать: он нагнулся и поцеловал её, как сын.
Катерина шмыгнула тихонько в дверь, сказав совсем тихо:
— Я ещё приду.
Куда идёт она, бесцельно, ночью? Она не знает этого города. Всё спит, кроме домов, в которых бодрствует смерть. Привычка сильнее всякой катастрофы. Катерина идёт между домами, она не боится заблудиться, она не ищет неизвестной гостиницы, где дожидается Жан.
Она идёт туда, где кончается город, где одиночество и покой, покой, который никогда уже не будет прежней беспечностью. Так она дошла до полотна железной дороги и пошла по шпалам. Огонь. Станция. Здесь люди ещё не спят. Железнодорожники разговаривают с солдатами. При свете фонаря блеснул штык. Ждут поезда. Около красного сарая, на запасном пути, стоят товарные вагоны. Ещё одна группа солдат.
— Эй, барышня, ходу нет!
Солдат узнал Катерину. Он её видел у завода, во время стрельбы. Он заговаривает с ней. Да, хозяева здесь. В вагоне для извести. Мать и дочь бежали, в чём были — в капотах. Мадам в ночных туфлях, без шляпы. А отец? Вон, смотрите.
