Врач уже осмотрел убитого, покачал головой и побежал туда, где он был нужнее. Было человек пятьдесят раненых, несколько убитых. Двое мужчин, наклонившись к матери, предлагали ей унести тело. Друзья её мальчика. Она их узнала. Это вот Батист. Она подняла голову: по щеке, как в пустыне, катилась одна тяжёлая слеза. В морщинах собралась усталость целой жизни. Она благодарила глазами. Они понесли мёртвого, один за плечи, другой за ноги. Руки его так и остались скрюченными от ужаса.
Мать встала с колен, подняла соломенную шляпу. Катерина встала вместе с ней, мать обняла её за плечи, и они пошли вместе к убогому дому, куда понесли тело. Мужчины положили тело на кровать и ушли. Катерина не знала, как ей быть, но мать попросила её остаться. У неё был загнанный вид, может быть, она боялась остаться одна.
Бедный деревенский дом с известковыми стенами. Большая часть отведена для скота. Где остальные дети? Мать почему-то была одна. Умерли, работают где-нибудь в других местах? Муж, итальянский каменщик, поселившийся в Клюзе, пять лет тому назад упал с лесов. Насмерть. Она, дочь крестьянина, продолжала обрабатывать клочок горькой земли, на которой росла розовая, водянистая картошка Савойи, такая невкусная для нетамошних жителей.
Единственная роскошь, богатство полупустой комнаты — кровать, потом буфет для глиняной посуды, шкаф, и в углу — небольшой станок, на котором по вечерам работал, до самой забастовки, сын-часовщик.
На стене олеография, изображающая Салетскую богоматерь.
И мать заговорила.
Она рассказывала Катерине о том, как жила у себя на родине, в горах. Двенадцать братьев и сестёр спали все вместе в одной комнате, а зимой туда же загоняли баранов. Отец пас стадо, мать обрабатывала землю, так же как она теперь. Она была самой младшей в семье. В живых осталась только одна из сестёр, они не виделись уже лет десять: сестра живёт за Сервозом. Все остальные умерли. Несчастные случаи, чахотка. Сколько она наработала за свою жизнь! Шить и готовить на мужа и пятерых ребят. Содержать их в чистоте. Полоть сорную траву в поле. Пахать. Сеять. Копать картошку. В каждое время года для рук найдётся работа. Жозеф рос, такой ладный парень. Когда его приняли в школу для часовщиков, она думала, что когда-нибудь сможет ничего не делать, — разве что шить, ну, может быть, ещё стирать. Он собирался жениться на девушке из Бонневиля, тоже работнице с часовой фабрики. Она ещё не знает о случившемся, она с утра ушла в Аннеси и вернётся только завтра. Пошла за документами для свадьбы.
Речь всё текла, всё текла, без криков, без взрывов, как будто, когда говоришь, можно не плакать. Суровая, безжалостная к самой себе жительница гор. Только руки её мяли край чёрного фартука.
Вдруг кто-то постучал в дверь. Женщины переглянулись. Они обе испугались, не невеста ли это, случайно. Катерина отошла от кровати и открыла дверь. Это был Жан. Соседи сказали ему, где Катерина, он пришёл за ней, чтобы… он не посмел сказать — пойти пообедать, и снял шляпу, только сейчас увидев покойника. «Я приду попозже», — сказала тихонько Катерина и попросту выставила его вон.
Мать — как будто в этот перерыв слёзы нашли дорогу — теперь молчаливо, широкими ручьями плакала. Лицо её было как сухое, сотни раз вспаханное поле, которое она обрабатывала всю свою жизнь. Вода текла, не проникая внутрь, не принося успокоения.
Она попросила Катерину помочь ей, и они начали вдвоём обмывать и одевать покойника. Ни одна соседка не пришла предложить свои услуги: все были ещё на месте стрельбы, вокруг пылающей фабрики. А глаза у покойника ни за что не хотели закрываться.
Потом пришёл служащий из мэрии с врачом. Мать села возле кровати и пела вполголоса песни, которыми она когда-то убаюкивала своих детей. Катерина всё не уходила.
Жан опять пришёл за ней. Она на минуту вышла с ним, чтобы спросить, снял ли он комнату в гостинице. Две комнаты, он взял две комнаты, оттого что придётся обедать с лейтенантом, — может случиться, что они ещё с ним когда-нибудь встретятся. Катерина отправила Жана и вернулась к матери, подле покойника.
Она призналась в душе, что взяла на себя этот странный долг, чтобы не быть с Жаном, чтобы подумать, поставить барьер между жизнью такой, какой она была ещё сегодня утром, и той жизнью, которая открывалась перед ней теперь, — барьер этой смерти.
