Катерина посмотрела Жану в глаза. Он побледнел. Он привязался к ней изо всех сил. Как жестокая пощёчина, ударило его бесповоротное «нет» в её зрачках. Был тут и корреспондент социалистической газеты. Самый что ни на есть красный. Офицер 30-го пехотного, которого Катерина мельком видела накануне. Знатные люди города. Один из хозяев часового производства Клюза, для своей среды весьма передовой, несомненно широких взглядов человек.
Катерина спросила его, как обстоит дело с забастовкой.
— Кончена! — воскликнул он. — Несогласия были только между теми господами и их рабочими. Теперь не осталось ни хозяев, ни фабрики! Борьба прекращается за неимением противников. Человек пятьдесят с той фабрики, нужно надеяться, получат работу. Я, со своей стороны, могу взять к себе тот персонал моего коллеги, который снабжал торговцев Безансона часовыми механизмами. Мне, я думаю, удастся договориться с торговцами, и, как только договор будет заключён, мы начнём работать. Почему бы мне не поставлять товар этим торговцам, нет никаких причин, которые мешали бы этому! Это было бы чрезвычайно удачным разрешением вопроса.
Его короткая речь была встречена всеобщим одобрением. Катерине хотелось пить. «Что вы хотите?» Все остальные пили абсент. Возня с ложкой, сахаром… Ну, ладно, всё равно. «Человек, один абсент!» Она была не прочь немного выпить.
Она чувствовала, что все одобряют довольного собою фабриканта. Жан его одобряет. Она могла бы спорить. Но зачем? Раз он не чувствует вместе с ней инстинктивно весь ужас, всю недопустимость этой истории. Абсент потихоньку дурманил её. А эти разговоры… Одному из стрелявших, самому младшему, как-то удалось скрыться. Родители бежали в Женеву или Аннеси, неизвестно. Жильца, по всей вероятности, выпустят, несмотря на то, что секретарь профсоюза часовщиков был свидетелем того, как он заряжал ружья.
— Ну это уж враки, — говорил лейтенант. — Меня нельзя подозревать в снисходительности к этим людям. Но надо же быть справедливым…
Абсент окрашивал всё в иные тона. Жан машинально покачивал ногой, и это её ужасно раздражало.
В Клюз прибыли прокурор из Бонневиля и судебный следователь. Утром в помещении, где стояли солдаты, занялся пожар. Поджог? Женщина, которой принадлежал барак, говорила, что это по чьей-то неосторожности, но можно ли ей верить? Словом, были начаты три следствия: одно — по делу о стрелявших, два — против неизвестных: по делу об этом небольшом пожаре и по делу о пожаре и разграблении фабрики.
Как? Рабочих отдадут под суд?
Головокружение куда-то уносило Катерину; от улицы шёл полуденный жар. Все эти мужчины вокруг неё, горящие от аперитива щёки… Она уже не отличала Жана от других… от его близких.
Вся жизнь Клюза проходила в разговорах сидящих вокруг стола. Панический страх зажиточных обитателей города за последние два месяца, страх перед красным призраком.
Мировой судья перевёл свои капиталы в Швейцарию. И не он один. И, что говорить, то, что произошло накануне, было действительно страшно. Но так как уже ничего нельзя изменить, то лучше во всём всегда видеть хорошую сторону, и нужно признать, что выстрелы разрядили чрезвычайно напряжённую атмосферу. Раз виноватые в тюрьме, то бунт, как и забастовка, не имеет больше смысла. В Клюзе начнётся прежняя нормальная жизнь. Солдат ещё оставят, но больше для вида… Смеялись над мэром, который накануне вечером исчез из Клюза. Как не бывало!
Катерина больше не слушала. Потом они завтракали с лейтенантом. Это Жан настоял. Он снял две комнаты в гостинице…
К вечеру, когда они остались одни, уже после того как им сообщили все подробности вскрытия, порядок прохождения похоронной процессии, назначенной на завтра, измученная Катерина всё-таки попробовала заговорить о том, что её преследовало с тех пор, как она выпила аперитив.
Эта история с клиентурой, которая перейдёт к конкуренту… Ну и что же? Жан не видел в этом ничего особенного. Разве же это не возмутительно? Возмутительно? Не понимаю.
Значит, он считает допустимым, чтобы всё — забастовка, борьба, героизм и, наконец, убитые — чтобы всё это вело в конечном счёте к централизации клиентуры, чтобы всё это пошло на пользу какому-то хозяину, какому-то…
Жан находил, что Катерина слишком взволнованна. И потом, ведь должны же эти люди вернуться на работу, ведь есть-то им надо. Жизнь должна продолжаться. Как же, по её мнению, всё это должно было бы кончиться? Нет, он решительно не понимал.
Катерина больше всего страдала от того, что она даже не в состоянии объективно выразить свою мысль, свои чувства, — настолько всё было очевидно. Она не находила слов.
И именно оттого Жан удалялся от неё. Он действительно принадлежал к другому миру, это действительно был враг…
Когда он её спросил, хочет ли она остаться на похороны, она отказалась. Вечером они сели в парижский поезд.
