Богатство. От хрусталя Лалик до шелковистых персидских ковров. На софе, заваленной подушками, — тяжёлая душа парчи от Либерти. Среди всего этого глаза Катерины уже отметили открытый прекраснейший рояль. Странная смесь искусства, любви к искусству с чувственностью. И по всему видно, что чувственность, покинувшая этого худого человека, с большим оголённым лбом, на котором живут только бьющиеся артерии, пророча необычную смерть, воплотилась в женщине, стоящей посередине гостиной с шляпкой в руках и в полусброшенном манто. Она с невероятной напряжённостью смотрит на Катерину; потом на своего спутника, — его тонкие пальцы уже играют узкими бокалами для шампанского.
— Ведь лёд у нас найдётся, мой друг? В такой вечер можно пить только шампанское.
Когда он сказал — «в такой вечер», — Катерина почувствовала непонятную дрожь, как когда он произнёс: «бывают вечера».
Этот человек умел придавать какой-то свой смысл до неловкости банальным словам.
Лёд нашёлся.
На стене и на мольберте — картины невысокого качества. Портреты. Цветы. Есть недоконченные полотна. Очевидно, Катерина находится у художника. У художника, чьи незначительные способности подчёркиваются пышностью обстановки. Всё это, вместе с любопытством девушки, тонет в полумраке трёх-четырёх несветло горящих ламп.
Открытое окно выходит на авеню дю Буа, и теперь оттуда веет ветерок, принося последний душистый вздох жасмина. В глазах Берты (так он её называет) вопрос, он давит Катерину. Это не ревность, это беспокойство. Ещё одна… но будет ли она той, которая останется?
— Вы не похожи, девушка, — заговорил мужчина, — на одиноких женщин, которых мы встречаем в нашем лесу. И в вашем горле живёт голубиная, нездешняя песня… Грузинка? Я знал одну тамошнюю княжну, она умерла, оттого что слишком много любила… может быть, вы с ней встречались…
— Я не встречаюсь с княжнами.
Женщина звонко рассмеялась. «Дикий зверёныш!» От холодного шампанского у неё в глазах появились золотые точки. Катерина, чувствуя вокруг себя заговор мыслей, решила разбить его, нарушив молчание. Она устала с самого утра носить в себе секрет. Она повторяла про себя всё те же слова: «бывают вечера…» Она заметила страшную статуэтку: это было существо с живыми ещё ногами, но с торса клочьями свисали мускулы, обнажая скелет, держащий в костлявых руках сердце.
— Послушайте, девочка, слишком гордая, чтобы знаться с княжнами. Это только неуклюжая копия чуда, которое находится в Бар, на могиле одного из герцогов Лотарингии. Душа, освобождающаяся от тела…
— Я не знаюсь также и с душами, — сказала она.
Они заговорили о смерти. Смерть была его навязчивой идеей. И разве то, что он искал в каждом человеке, не был этот хрустальный звон смерти, неотступная мысль о могиле, и разве сама его внешность не оправдывала этого?
Берта разливала шампанское.
И Катерина заговорила о своей смерти.
Совсем простой случай, но в нём была вся таинственность молодости и могилы. Эта не осознанная до сих пор жизнь, как будто так и полагается жить. Искание чего-то, непохожего на то, что ты есть сам, влекло её к мужчинам, столь же отличным друг от друга, как зимние дни от летних. Невозможность ограничиться одним человеком. Мир — клетка вокруг каждого человека в отдельности. Возмущённая женственность. Влечение к тому, что стоит за этими ограниченными жизнями, к неведомому им миру. Огромный рабочий мир, который не считается с границами и над которым разыгрываются светские комедии. Настоящая сила, в которую она, как женщина, верит. Уверенность в том, что весь этот мир рано или поздно взлетит на воздух. И потом…
И потом отрывистый, сухой кашель, который не проходит. Незнакомая прежде усталость. Боль в груди. В один прекрасный день — странный вкус во рту. Кровь. Не нужно делать трагедии. Как-то утром она оделась возможно скромнее: она ведь знает, что правда — только для бедных. Она пошла в Лаэнек на приём. Это недалеко от неё, а в Неккере 28 она боялась встретить приятеля, врача. Она узнала всю правду. Ей сказали её без прикрас. Каверны в обоих лёгких. Безнадёжно. Кончено; если лечиться, можно протянуть. Года два, если повезёт — три. Вот и всё. Она целый день читала в Сент-Женевьев 29 медицинскую энциклопедию. Вечером, чувствуя, как поднимается жар, она не хотела возвращаться домой, разговаривать с матерью, с кем бы то ни было. Она пообедала в ресторанчике на набережной Сены. Потом села в метро и доехала до Булонского леса.
— Вы приняли меня за проститутку? Правда ведь? Знаете, я не считаю это обидным для себя…
Берта гладила её руки. Мужчина, облокотившись на одну руку и закинув голову, покусывал тонкие губы.
— Врачи меня приговорили, — сказал он. — Видите, я не умер от этого. Но я знаю, что значит, когда в один прекрасный день время перед вами уже не расстилается точно бесконечная равнина… Как вы решили поступить?
