И вот, вдруг, начиналась лихорадка… Она засматривалась на мужчину, на первого попавшегося, который ей приглянулся. Она была хороша собой, Катерина. Проходило несколько дней как в цыганском романсе. Но всё-таки, обнимая нового любовника, она не могла совсем забыть квартиру специального назначения, гарсоньерку 25, номер гостиницы, весь этот гротескный социальный фон, похожий на брошенные на стул брюки, когда на них смотришь с кровати после любви.
Интерес мадемуазель Симонидзе к «Популярным беседам XVIII округа» сильно упал. Она стала реже встречаться с Либертадом. Впечатление бесплодности и смерти охватывало её и среди анархистов и у Марты Ионгенс. Всё-таки странности, вычурность её утомляли. Внимание, с каким большинство этих бунтовщиков относилось к своей собственной персоне, к одежде, волосам и растительности на лице, в конце концов раздражало её не меньше, чем шляпы дам или статуэтки на камине в гостиной. Бывали минуты, когда над орфографией Анны Майе можно было заплакать. В Либертаде была какая-то излишняя болтливость, и потом Катерина не разделяла его ненависти к контролёрам метро. Люди как люди.
Но всё-таки в середине ноября, после противного приключения с каким-то дураком, которого она встретила в «Пале де глас», Катерине захотелось повидать Либертада, послушать его речи. О почитании мёртвых, например, — одна из его любимых тем. Как яростно он потрясал головой, когда говорил о похоронах, памятниках, кладбищах. Под вечер она села в Нор-Сюд 26 и доехала до остановки Абесс.
На улице Шевалье-де-ла-Барр царило необычайное оживление. Крики. Свалка. Полиция разгоняла толпу. Фараоны тучей налетели на этот уголок Монмартра, с идиллическими лестницами, о которых так трогательно поют в «Ша-Нуар» 27. Эти крепкие, упитанные скоты, с красными затылками, вылезающими из форменных воротников, работали на совесть, люди бежали под ударами дубинок, а посредине улицы четверо или пятеро стервецов добивали лежачего.
Это был Либертад.
Лёжа на спине, он защищался костылями, видно было, как они взлетают в воздух. Обернув руку пелериной, фараоны пытались вырвать у него его оружие и изо всех сил топтали его ногами. Катерине были видны сломанные ноги Либертада, с голыми, бессильными ступнями в сандалиях, — не ноги, а какие-то жалкие тряпки. Лица же ей не было видно. Она услышала его голос. Она бросилась к нему.
В тот же момент кто-то ударил её кулаком под подбородок, и она потеряла сознание. Она пришла в себя в комиссариате Гранд-Карьер, одном из самых отвратительных комиссариатов Парижа. Её спросили, кто она, её адрес. Но без разговоров согласились с тем, что она только проходила мимо. Что-то, казалось, смущало комиссара. Он спешил, — может быть, он ждал вечером гостей. Словом, он не пожелал вдаваться в подробности сцены, при которой присутствовала мадемуазель Симонидзе. Ей сказали, что она может идти.
На следующий день она не пошла на улицу де-ла-Барр, чтобы справиться о состоянии Либертада. Она обещала провести вечер с Мартой. Во всяком случае, так она оправдывалась перед собой. Через два дня она зашла в типографию на Монмартре. Либертада там не было. Один из его товарищей по работе сообщил мадемуазель Симонидзе, что редактор «Анархии» скончался.
Он умер от последствий побоев, нанесённых ему на улице Шевалье-де-ла-Барр, от кровоизлияния в брюшной полости.
Девятнадцатого ноября «Анархия» дала об этом короткую заметку, извещавшую одновременно о смене редактора. Ни подробностей смерти, ни некролога. Ведь Либертад ненавидел то, что он называл поклонением мертвечине. Пал человек, но мир продолжает двигаться.
В тот же день Катерина обедала с матерью у Меркюро. После обеда зашли Марта Ионгенс и Жорис де Хутен, и Катерина вспомнила то, что Марта, со слов Жориса, ей говорила о Либертаде. Уверенная в том, что его ввели в заблуждение, она хотела ему это доказать и, отведя в сторону, рассказала о случившемся. Жорис, покручивая ус, видимо, главным образом интересовался тем, что касалось лично мадемуазель Симонидзе. Почему мадемуазель Симонидзе так неосторожна? Что вы хотите, полиция шутить не любит. Катерина ещё очень легко отделалась на этот раз.
Но Либертад, Либертад, о котором Жорис говорил, что он служит в полиции! Господин де Хутен покачивал головой и украдкой посматривал на Марту. Прелестна, но болтлива. Он, правда, сказал ей, чтобы она предупредила мадемуазель Симонидзе, но никак не от его имени. Он вздохнул… Ну что же… «Случается, милая барышня, что полиции приходится бить своих…»
Ужасная фраза так возмутила Катерину, что она даже не задумалась над тем, зачем господин де Хутен так нападает на несчастного калеку, раздавленного полицейскими сапогами. Она не задумалась над тем, зачем Жорису де Хутен, элегантному другу Марты, нужно осквернять самую память наборщика Альбера Либертада и к крови мученика примешивать поганую грязь префектуры.
