Это лето было растревожено известием о прибытии крейсера «Пантера» в Агадир. Крупье Безедье утверждал, что немцы хотят войны. Он приветствовал непреклонную позицию президента Фальера, который объявил на банкете в Тулоне: «Бывают наследства, отказываться от которых значит низко пасть». Кстати, немцы, должно быть, насмерть перепугались: в начале сентября свыше ста тысяч демонстрировали под Берлином против войны и политики Вильгельма в Марокко. Войны избежали: да здравствует Франция!
Но в такое беспокойное время неприятно, чёрт возьми, когда под твоей крышей живёт, даже если и за деньги, девица вроде этой Симонидзе, иностранка, которая водится со всем антимилитаристским сбродом Берка, с самыми сомнительными элементами. И только успокоишься по поводу Марокко, как вспыхивает на Балканах. Что же будет с
Итак, в конце 1911 года на вилле Безедье стали бывать люди, которые не нравились ни владельцам, ни полиции. В Берке начали беспокоиться, что это за иностранка, завязывающая знакомства с самыми неустойчивыми элементами. В префектуру Аррас было послано донесение. Из Арраса написали в Париж, и сведения, полученные оттуда о мадемуазель Симонидзе, заставили префекта в раздумье покачать головой. Но придраться было не к чему: ничего конкретного, принимать у себя рабочих не является преступлением. Барышня аккуратно вносит квартирную плату. Проституцией как будто не занимается. То, что она участвовала в митинге, организованном после Феррерских дней 33 в Париже, тоже ещё не было достаточным основанием.
Но всё-таки после этого в конце октября к господину Безедье явился полицейский и долго расспрашивал о квартирантке. Не выступает ли мадемуазель Симонидзе с агитацией против неожиданно разразившейся турецко-болгарской войны? Конечно, что делать, она вправе иметь свою собственную точку зрения относительно политики на Балканах. Другое дело, если б это был франко-немецкий конфликт. Но господин Безедье с этих пор возненавидел Катерину. Нет дыма без огня. Так ведь в один прекрасный день весь дом может взлететь на воздух. Долго ли, какая-нибудь бомба…
Но Катерина сняла виллу на год.
Она лечилась. Скоро снимут гипс. Временами опять впадая в отчаяние, она всё-таки уже начинала сомневаться в правильности вынесенного ей полтора года тому назад, утром, в клинике Лаэнек смертного приговора. Она не отвечала на письма Жана Тьебо, которого только что произвели в подполковники.
Стояли холодные осенние дни. Вилла Безедье отапливалась коксом. Катерина долго валялась в постели, курила, читала. В двадцать пять лет её жизнь становилась похожей на жизнь матери после сорока. Прислуга, Мелани, считала мадемуазель красавицей, а всё то плохое, что она слышала о Катерине у хозяев, делало её только загадочней и милей. Она ходила к Катерине для собственного удовольствия и не считала часов, которые у неё проводила.
Она изо всех сил экономила барышнины деньги. Жизнь в этом году была очень дорога: на рынке происходили драки, хозяйки хотели сами контролировать цены. Они организовали комитет. Мелани вступила в него. Она длинно рассказывала Катерине, как накануне хозяйки отказались покупать некоторые продукты, и торговцы сдались на следующий день.
Она передавала молодой женщине всё, что о ней говорилось у Безедье. Спрашивала, правда ли, что барышня делает бомбы. Она была из рабочей семьи, семеро детей; две сестры пошли по дурной дорожке. Куда они девались — неизвестно. Может — в публичных домах. Младшая вышла замуж за рудокопа из Анзена. Она-то сама уж очень лицом не вышла. Зато она верующая. Не так чтобы очень! Она смеялась. Если б она была красавицей, как мадемуазель, она бы заставила всех мужчин бегать за ней, и уж это обошлось бы им в копеечку! Ну, а как колено, мадемуазель, заживает? Чудно́, верно, без гипса? А когда массаж делают, тоже чудно́? И Мелани тёрла и тёрла коленку. Только одно она не одобряла в Катерине: манеру бросать окурки куда попало.
Двадцать пятого ноября Мелани, как всегда, принесла молоко и газеты. Мадемуазель была ещё в кровати, она развернула газету. Мадемуазель опять везде насорила, паршивые окурки, хуже козы, ей-богу. Мелани ворчала. Вдруг она увидела, как Катерина стремительно поднялась, соскочила с кровати в своей длинной шёлковой рубашке, начала всё выбрасывать из ящиков на пол и набивать чемодан.
Уже через полтора часа Катерина сидела в поезде. Она перечитывала газету: молодая чета, мосье и мадам Лефрансуа-Гезэ, были при загадочных обстоятельствах найдены мёртвыми в их парижской квартире. Катерина думала только о Марте.
