Мир, который Катерина носила в себе, находил в этой великой и простой истории странный и глубокий отзвук. Это было похоже на жуткое и переливчатое пение птиц, каким оно кажется нам утром, после бессонной ночи. Это обдуманное, сознательное самоубийство само собой противопоставлялось мрачной смерти двух молодых буржуа, где случайность, казалось, играла свою роль в лукавом ансамбле предрассудков и наркотиков.
Катерина, уже два года носившая в себе предначертанную ей смерть, смерть, которая сама по себе — ничто, если она не приходит с длинной свитой гнойников и лекарств, Катерина воспринимала кончину супругов Лафарг, как урок, данный непосредственно ей. Она черпала в нём какую-то горькую уверенность, и ничто не могло её защитить, потому что всё в Катерине располагало к уважению самоубийства, и не было у неё оружия против его мрачного престижа.
Её не могло поразить противоречие, которое на самом деле существовало между этой насильственной смертью и жизнью и убеждениями учеников Маркса. Ибо как ни странно, эти убеждения, эта жизнь задели её именно благодаря такой их смерти, явившейся тем общим лирическим местом, которое связало с ними Катерину. Нечто вроде вращающейся платформы, на грани анархизма и социализма. Оттого что они покончили с собой, они казались Катерине более человечными. В сущности — люди её класса. Катерина весь вечер читала то, что у неё нашлось дома: «Коммунистический манифест» в переводе Лауры, речь Поля о Викторе Гюго.
Она, как была, одетая, заснула на софе. В голове её теснились фразы, которые с 1848 года призывают пролетариев к организации и восстанию. Она забыла о самоубийстве и смерти.
Но проснувшись в предутреннем холодке (на улице Блез-Дегофф не было центрального отопления, а печурка тихонько потухла), Катерина первым делом вспомнила о Соланж и Пьере, лишённых всех надежд, всех радостей в бледной агонии наркотиков. С улицы, из-под ворот, доносился звон вычищаемых мусорных ящиков, и молочники подымали на мостовой свой жестяной гром.
Никак не разжечь печку. Начинался длинный день.
Ничего нет медлительнее этих утренних часов, когда слишком рано проснёшься и сон безвозвратно ушёл. Приходится ждать, чтобы ленивая вселенная в свою очередь вернулась к жизни. Катерина, застывшая в неприязненной обстановке своего собственного дома, в оставшемся после матери беспорядке, предпочла уйти. У неё дома не было ванны, и она взяла мешочек со всем необходимым для того, чтобы помыться в бане. Но было ещё слишком рано, приходилось дожидаться, когда откроют.
На улице она сначала примкнула к первым кучкам людей, спешивших на работу. На улице Ренн она остановилась у булочной. Рабочие, служащие проходили мимо неё с равнодушием торопящихся людей. Свежие, золотистые хлебы, как мухи, мелькали перед глазами Катерины. Эта будничная жизнь, эта пьеса, разыгрываемая каждое утро, в которой она никогда не участвует… Катерина кашляла. Она не могла оторвать глаз от длинных хлебов, сложенных в корзину, которую женщина в синем фартуке собиралась везти по городу.
Потом на улице стало меньше народа. Антракт.
В кафе составленные на ночь стулья водворялись на места, в то время как у стойки мужчины и женщины маленькими глотками пили слишком горячий кофе. Катерина повернула к Сен-Сюльпис. В магазинах церковной утвари она с раздражением смотрела на гипсовую толпу святых: ещё одна доходная статья. Привратницы подметали перед дверьми. Бедно и тщательно одетые люди терпеливо ждали своей очереди у трамвая. Один за другим. Старухи, как крысы, исчезали в церкви.
Катерина, держа в руках мешочек с мылом, мочалкой и пакетиком соли для ванны, зашла на минутку в кафе около Сен-Жермен-де-Пре. Пока подавали кофе с рогульками, гарсон загонял ей прямо под ноги половую тряпку на швабре. Она машинально следила за тем, как он моет пол. В голове жужжали снившиеся ей ночью фразы из перевода Лауры Лафарг. Вот так она и умрёт, не увидев, как придёт к своему концу тот мир, где женщина — лишь орудие воспроизводства. Поль и Лаура Лафарг умерли, а приказчики «Бон-Марше» 1 спешили на сквер Бусико. Прозвонили колокола. Восемь часов. Катерина может уже идти брать ванну на улице дю Фур.
