Просто смешно, как хочется плакать. В течение этих нескольких дней Катерина совсем не думала о том, есть ли кто-нибудь у Виктора. Это её не касалось, не влюблена же она в него в самом деле. Жаннетта Бернар работала на улице Мира, у Ворта. Это имя напомнило Катерине былой блеск её матери, госпожи Симонидзе. Жаннетта было одета по моде, как Катерина, но разница была настолько очевидна, что с первого взгляда платье разделило их как пропасть. Несмотря на это, они сейчас же оказались вместе, несколько особняком в толпе шофёров, и Виктор смотрел на них обеих с некоторой гордостью. Жаннетта была так же хороша собой, как и Катерина. На ней была новая шляпа с широкими полями и целой горой чёрного мятого тюля: это тогда называлось «аннюажеман». Виктор и Жаннетта жили вместе немножко больше года.
Шёл дождь с самого утра. Ветра не было, но стоял пронизывающий туман, который время от времени разрезал холодный ливень. Колонна по улице де Фонтен вышла на улицу Тампль. Улица Дюпети-Туар была оцеплена, там набился народ — от улицы Кордери до улицы Франш-Контэ. Катерине показалось, что собралась огромная толпа: тысяч пятнадцать человек. Башеро был недоволен.
— Смотреть не на что! Это называется, по-вашему, толпа? Два с половиной человека! Подумаешь! Пятнадцать тысяч для Парижа — это кот наплакал, говорю вам. В Берлине было четыреста тысяч на похоронах рабочего. А тут для Лафарга, нет, вы себе представляете, что это значит — Лафарг!
Можно было это объяснить тем, что шёл дождь. Даже поразительно, что собралось столько народа в такую погоду.
— Вот как? — ворчал Башеро. — А если б была хорошая погода, вы бы сказали, что в такую погоду рабочий едет за город.
Толпа рабочих сгрудилась за цепью, поддерживавшей порядок. Не было видно ни одного полицейского. Похоронные дроги ждали на улице Кордери. Формировался кортеж. Во главе встали шофёры. Перед ними шествовали музыканты и строй красных знамён, штук пятьдесят. В узкой улице, под дождём, они вздымались над тёмной одеждой людей, как диковинное пламя. Группа хорошо одетых людей. Не рабочие. Вожди. Виктор нагнулся к Жаннетте, чтобы показать ей Лонгэ. Толпа встречала забастовщиков криками «ура» и аплодисментами. В петлицах и на платьях алел шиповник 7. Жаннетта купила у разносчика два цветочка и приколола один Катерине. Их глаза встретились над бумажным цветком; и Катерина совсем растрогалась.
Башеро подтолкнул Виктора:
— Иностранные делегаты!
Англичан можно было узнать немедленно. Большая группа русских; Катерина особенно заинтересовалась ими. Виктор не мог ей сказать, кто они. В первом ряду шла очень красивая женщина. Кто-то сказал, что это гражданка Коллонтай, представительница заграничного бюро российской социалистической партии. Она разговаривала с широкоскулым человеком небольшого роста, с рыжеватыми усами. Катерина думала о матери, бежавшей из России, от рабского брака. И она смотрела на эту молодую женщину, приехавшую в иностранную столицу с мандатом от большой революционной партии, и странно ей это было. Она сжала руку Жаннетты.
— Красавица, правда? — спросила Жаннетта.
Она, конечно, была красива. Но не это главным образом отвлекало Катерину от горького чудовища — ревности, а мысль о социальной будущности женщин. Над головами колыхались плакаты. Секции социалистической партии, провинциальные организации, группа поляков… Когда кортеж тронулся, по двенадцати в ряд, с красными венками и букетами впереди каждой группы, разразился медный плач труб. Оркестр XII округа играл траурный марш Шопена.
Катерина чуть не поссорилась с Виктором. Её раздражало, что играли именно этот марш. Шопен… Шопен… Виктор не мог понять, что ей надо:
— Что вам в этой музыке не нравится? Грустная, самая для нас подходящая…
Может быть, Катерине действовал на нервы не только этот марш, под звуки которого хоронят всю буржуазию и даже королей. Но несомненно, этот незначительный факт отравил для неё похороны. Тем более что на улице Тампль, авеню Республики, бульваре Менильмонтан, до самого въезда на Пер-Лашез, против улицы де-ла-Рокетт, оркестр безостановочно играл и играл только этот марш. Катерина натолкнулась на одно из обычных препятствий в её восприятии социализма. Достаточно было музыкального аккомпанемента, чтобы снова сделать все вопросы спорными, — она начинала сомневаться в правоте партии, которая хоронит своих под звуки шопеновского марша.
Башеро тоже ворчал:
— Пятнадцать тысяч человек на похоронах Лафарга… Конечно, чего правительству стесняться, когда оно видит перед собой такую мизерную кучку людей.
Виктор спорил. Башеро стоял на своём. В сегодняшней газете есть наглый вызов забастовщикам: обвинительный приговор двум профсоюзным работникам за статью, в которой они обличают муниципального советника, инициатора налога на бензол, в том, что он получил взятку от консорциума. Как он это рассматривает? В то время как этот налог вынуждает целую корпорацию к забастовке, буржуазное правосудие выдаёт этому мерзавцу почётную грамоту, а Гиншара, из профсоюза транспортников, бросает в тюрьму.
