— Ерунду порешь! — орал Башеро. — Правительство, коммерция и компании — одна лавочка.
Катерина поддакивала.
Возвращение госпожи Симонидзе тоже осложняло жизнь. Она не решалась открыто бороться с дочерью, но не скрывала, что новые занятия Катерины ей не по душе. И потом с точки зрения здоровья — это безумие! Елена поселилась на улице Вавилон. Она иронически спрашивала сестру про её шофёров. Вот поэтому-то Катерина и заупрямилась. Но она была не в духе. Виктор раздражал её своим оптимизмом.
Подполковник Меркюро был вне себя. Всё из-за выступления Кайо в Сен-Калэ. Подполковник уже целый месяц злился с утра до вечера. Подумать, что такие люди, как Саворньян де Брацца, Копполани, положили жизнь за создание французской империи! А Кайо отдаёт Конго Германии. Небывалый позор. Правда, был Седан… И то не знаю, можно ли сравнивать: это всё-таки было военное поражение! С таким же успехом он мог заодно отдать и Нанси. Должно быть, отложил до следующего раза!
Катерина смеялась над зятем. Но когда она встречала шофёров, которые говорили примерно то же самое, она злилась. Башеро торжествовал: хорошенькую речь произнёс Жорес, когда дело рассматривалось в палате. Что Жорес предлагает? Во-первых, что касается сделок с Германией, он согласен с Кайо. Единственное, чего он хочет, это чтобы в Африке не слишком нажимали со стороны всяческих торговых дел: к неграм надо проникать потихоньку. «Тоже социалист!»
И нужно сказать, что Катерина с возмущением прочла знаменитую фразу о трёх силах, которые «удачно» уживаются на земном шаре: международная рабочая организация, современный капитализм и старый американский идеализм. Виктор, правда, пробовал защищать Жореса, но на этот раз не сумел себя показать. Катерина начинала терять к нему доверие.
У Марты она встречала Жориса де Хутен. Он очень интересовался новыми занятиями мадемуазель Симонидзе. Без всякой иронии, очень галантно. Словом, он вёл себя с ней как обычно. Катерина говорила с ним вызывающе. Она защищала своих шофёров. Не то чтобы на них нападали, но Жорис знал Виснера лично, и он утверждал, что Виснер социалист. Это недоразумение: когда рабочие поймут, что интересы хозяина в то же время и их интересы… Разве это не очевидно на примере такси? Тут мы имеем дело не со служащими, получающими определённую сумму от хозяина, но с компаньонами, заинтересованными в деле и получающими известный процент с доходов. Компании, со своей стороны, несут риск, машины выходят из моды, ответственность за несчастные случаи…
Что же касается полосы Конго, отданной Германии, конечно, господин де Хутен не мог переживать этого так, как если бы он был французом. Он улыбался Марте, для которой этот национальный траур сливался с её личным горем, со смертью сестры и воспоминаниями о Брацца. В глубине души Жорис одобрял премьер-министра. Удалось разумно избежать военного столкновения.
— И ведь в сущности, chère mademoiselle, в первую очередь надо иметь в виду интересы Франции, её разнообразные интересы. Разногласия в парламенте выражают эти интересы; вокруг одних интересов группируется большинство, вокруг других — меньшинство. С одной стороны, капиталисты, делавшие ставку на эксплуатацию Конго, с другой — консорциум, финансирующий Марокко, который не может начинать каких бы то ни было операций, не будучи уверенным, что ему дадут свободу действий. Кроме того, совершенно неправильно рассматривать эти дела с национальной точки зрения: в Конго, например, сотрудничество франко-немецких капиталов обеспечено единой компанией…
Элегантный друг Марты был очень хорошо обо всём осведомлён. Ведь Виснер, входивший в различные группы международного сотрудничества капитала, говорил с ним об этом. Странно было наблюдать антагонизм интересов в самом сердце министерства. Стег, например, был связан с Марокко, как, кстати, и сам Виснер, как, к примеру, Жозеф Кенель и весь консорциум такси: земли в Касабланке. С другой стороны, министр колоний господин Лебрен переживал настоящую трагедию: он был обязан защищать франко-немецкое соглашение, и он это сделал с невыносимой болью в сердце; говорят, что он плакал в кабинете министров. И жест депутатов Лотарингии, отказавшихся голосовать за соглашение (раненая Лотарингия не поняла бы такой уступки победителям 1871 года), приобрёл символическое значение: они все вместе пришли, чтобы пожать руку лотарингца Лебрена, который, как министр, не мог голосовать против.
— Ну, знаете, что касается депутатов Лотарингии, то это одна видимость; на самом деле они посланы вовсе не Жанной д’Арк, а «Комитэ де форж» 9.
