Бажов не скрывал радости, когда вышло первое на Урале собрание сочинений Мамина-Сибиряка. Не меньшую радость вызвал и выход в 1949–1950 годах 12-томного собрания сочинений под редакцией пермского профессора Е. А. Боголюбова. Многие книги из первого и второго свердловских изданий стали частью личной библиотеки Бажова.
Впрочем, Лидия Слобожанинова замечает: «…случалось, однако, что Бажов бывал несправедлив к Мамину-Сибиряку. Трудно согласиться с его категоричностью в том, что Мамин „плохо знал рабочего человека“».
Эти же слова Бажов повторяет в беседах с Михаилом Батиным и в своём выступлении на Первой научной конференции по истории Екатеринбурга – Свердловска (1947), где упрекает Мамина и вместе с ним уральских историков Нила Попова и Наркиза Чупина в «одностороннем освещении» истории Екатеринбурга и всего горного дела на Урале. Предпочтение Бажов отдавал именно народным созидателям, часто самоучкам. Плотинный мастер Злобин, горщик Зверев, старатель Марков в сказах «потесняют», как пишет Слобожанинова, высокообразованную русскую техническую интеллигенцию и даже «„генералов-строителей“ Вильгельма Геннина и Василия Татищева, о которых с нескрываемой иронией Бажов отзывается в том же выступлении, прозвучавшем на конференции по истории Екатеринбурга – Свердловска: „тот и другой склонны были своим „я“, своими приказами, инструкциями и распоряжениями затемнять всё остальное. У того и другого одинаково нельзя найти сведений о тех рабочих и мастерах, которые внесли свой вклад в заводское дело на Урале“. Здесь Бажов типичен в своих крайностях для эпохи 40-х годов»[214].
Впрочем, Бажов не уставал повторять: Мамин – «яркий, талантливый художник, чувствовавший прекрасно жизнь, вбиравший её в себя». Надо полагать, что Бажов указывал тем самым главное направление в изучении богатейшего творческого наследия одного из самых крупных русских писателей конца XIX – начала ХХ века. Вот как Бажов отвечает Михаилу Батину на вопрос: «Насколько, по вашему мнению, глубоко знал и изобразил Мамин-Сибиряк горнозаводский быт и уральского мастерового? Как вы оцениваете стиль и язык Мамина с точки зрения близости к народному стилю речи уральского населения.
– Я сам изучал Урал его времени по Мамину-Сибиряку. Мне казалось, что он очень глубоко знал жизнь и быт Урала, но у него имеется такая странность: нет, по крайней мере, я не помню рассказа о рабочем, о его жизни, его переживаниях, не помню какой-нибудь повести из рабочей жизни, у него, если есть такого рода рассказы, то всё-таки о старателях. Повести из быта „несчастных“ есть, найдутся повести из быта люмпена. Причём люмпена по преимуществу „высшей категории“, как „Башка“ из первых его рассказов.
Он пользовался уральским диалектом. У Мамина прекрасный язык. Очевидно, накопленные стилистические богатства он расходовал без сожаления, и тут я ничего не могу сказать, чтобы снижало его ценность.
– Как вы оцениваете его легенды?
– Я оцениваю их совсем невысоко, он там ударился в красивость.
– Какое влияние на ваше творческое развитие, как писателя, оказали названные художники слова: Л. Н. Толстой, Мамин-Сибиряк, Мельников-Печёрский? ‹…›
– Безусловно, все эти три писателя оказали на меня влияние. Мельников-Печёрский, Мамин-Сибиряк, главным образом, с языковой стороны. Естественно желание достигнуть такой точности выражения мысли, краткости изложения, яркости, как у Толстого, но конечно, Толстой – это непревзойденный образец»[215].
Валентина Александровна, жена Павла Петровича, а до 1911 года его примерная ученица, в своих мемуарах вспоминала:
«Он строил свои уроки на примерах, взятых из русских былин, басен Крылова, стихов Пушкина, Некрасова, Лермонтова, из произведений Тургенева, Толстого, Лескова, Чехова. На его уроках казалось, что учитель приходит в класс и свободно импровизирует. Между тем эта простота и доступность изложения достигались путем тщательной, длительной подготовки». Она же обращала внимание, что у Павла Петровича в эти годы была большая и хорошо подобранная библиотека: «В ней были собрания сочинений Гоголя, Пушкина, Чернышевского, а также книги по истории, экономике и естествознанию. Павел Петрович очень много читал. Уже тогда он работал над картотекой. На карточки в основном записывались пословицы, поговорки, жизненные эпизоды, присловья, шутки. Рядом с общероссийской пословицей стояло уральское слово, факт. Своей личной библиотекой он позволял пользоваться ученицам. Беседовал с нами о прочитанном, углубляя понимание не только художественного, но и идейного значения произведений русских классиков. В 1910 году мы все были под сильным впечатлением грустного события – умер Лев Николаевич Толстой. Несколько уроков Павел Петрович посвятил изучению творчества этого великого писателя, акцентируя наше внимание на его критике социальных порядков»[216].
«Чеховские рассказы не умрут. В них искристый быт. За яркой деталью стоит целая жизнь»[217] – так говорил Бажов о наследии автора бессмертной «Чайки».
