– Это он дело говорил, что все мы живем только в свой мамон, для своего удовольствия… Это что говорить, это истинно все так живут… И какие они, мои благодетели: насмешку только да обиду всякую оказывают… От людей своих так никогда не оборонят: и те норовят как бы что сорвать или обидеть бедного человека… Какие уж благодетели: даст полтину, а наругается на рубль… Да я им, известно, не стал бы кланяться. Стал, что ли, бы я кланяться, как бы у меня что свое было… уж нужда моя не позволяет, так должен на себе переносить: нечего делать… Бедность одолела… Какие уж благодетели!.. Так только говорится… знаем мы это сами… Тот говорит: ты меня должен больше всех благодарить и почитать: я твой благодетель, а другой: нет, меня уважай больше всех, потому я не в пример больше всех для тебя сделал… Тот говорит свое, а этот свое… Что уж: какие это благодетели… Это все он правду истинную говорит… И вот хоть бы теперь родитель: за что меня обижает? А Иван у него при всем его родительском благословении остается… чем он ему больше меня услужил?… Так-то все на свете… Это он от ума говорил… А вот уж что он от Божественного-то говорил и там на счет всего прочего, так уж и не знаю, как это к мнению принять!.. Надо так полагать, что зачитался… Внушай, говорит, детям, чтобы они из послушания вышли… чтобы они уважение к тебе потеряли… Да я хочу, чтобы дети-то мне поильцы и кормильцы были… А я им стану этакое внушать, так они после на старости лет меня из дома выгонят, да хворость придет – испить не дадут: скажут не хотим, нам это неприятно, да и шабаш… Нет, это он в сторону принял, заговорился… Видно, он заговаривается, что и наш же Николай Андреич… Нет, ведь оно большое-то ученье… не даром пословица говорится: ум за разум зашел… Господи помилуй: что он иное говорит-то… Каких речей на свете не услышишь… А вот мужика-то поработать не дал… Чего жалеет?… Кажись бы, ведь не деньги платит свои… Чтобы дать человечка-то… Уж не разорился бы… Вот теперь как быть… Ну, да свои управятся, поналягут… А я по крайности месяц-другой на его харчах проживу… Все хлеб-то пойдет дома поспорее… Троих едаков-то не будет… Хоть малы-малы, а и Николенька, и Сашенька тоже ели… Управятся как-нибудь и одни…
На этот раз Осташков пробыл дома только один день и ни на что не хотел обратить внимания относительно своего домашнего хозяйства. На все докучные вопросы и жалобы тетки и жены он отвечал, что ему теперь ни до чего, чтобы они управлялись сами, как знают, а он уйдет месяца на два в ученье… А выучится грамоте да пойдет в службу, тогда заживет по-другому: и жене с теткой работать не придется, либо работников наймет, а может, и мужиков своих купит… Призадумались бедные женщины от такого решительного ответа: хотели было возражать что-то, но Никеша только прикрикнул да ругнулся… И тетка, и жена замолчали.
«Не прежний Никешенька… Видно, прибить не даст, – подумала Наталья Никитична… – И то сказать: сам отец и дому хозяин, знает что делает… А не управиться одним-то…»
«Хоть бы матушка пришла», – подумала Катерина…
Осташков отправился к Карееву пешком, с узелком на плече, рассчитывая пробыть в ученье месяца два; но курс его кончился гораздо скорее, нежели он ожидал. Новоизобретенная, упрощенная система Кареева никак не применялась к пониманию Никеши. Никеша старался из всех сил, напрягал все свои умственные способности, вслушивался, всматривался, ломал голову до поту, до приливов крови, но ничего не мог понять и запомнить. Образование слогов из двух отдельных звуков совершенно ставило его в туник. Кареев же оказался на беду нетерпелив, взыскателен, кричал и горячился, ожидал скорых и блестящих успехов от своего ученика, а вместо того встречал тупоумие – и выходил из себя от досады и негодования. С каждым уроком Никеша чувствовал сильнее отвращение и тоску от ученья и страх пред своим наставником, а Кареев – озлобление и презрение к нему.
– Вы бы, батюшка, Аркадий Степаныч, азам-то меня поучили: я бы, может быть, скорее понял, – осмелился однажды проговорить Осташков.
– Отстань… дурак… азам! – закричал на него Кареев… – С этакой тупой башкой ничего не сделаешь. Тебя бы палкой учить, так скорее бы понял…
Такого рода грубые ответы еще были сносны для Осташкова: он их переносил великодушно и не обижался. Но Кареев иногда сдерживал себя от подобных выходок и вымещал свою досаду язвительными насмешками или молчанием в течение целых дней. Этого Никеша не мог перенести. Он ходил целые дни как пришибленный или виноватый в каком-нибудь преступлении. В неделю ученья он похудел и побледнел.
– Нет, видно, года мои ушли, Аркадий Степаныч… для ученья… – говорил иногда Осташков, доведенный до отчаяния.
