– Так уж я коли съезжу домой, да на той неделе с воскресенья и приду.
– Хорошо…
– А уж сегодня позвольте у вас пробыть – лошаденька-то очень смучилась…
– Оставайтесь, оставайтесь… Я очень рад. Мы потолкуем.
Никеша остался.
Кареев, как все вообще люди самообольщенные и изменчивых убеждений, любил высказываться пред всяким слушателем. Подобные господа никогда даже не соображают: способен ли собеседник понять их речи, они говорят потому, что им нравится говорить о самих себе, о своей мудрости, и чем больше слушатель таращит глаза от изумления, чем сильнее выражается на его лице тупость и непонимание, тем с большим наслаждением прислушиваются они к собственным речам своим. Кареев с великою охотою высказывал пред Никешой новые, неслыханные им дотоле мысли. Многого Осташков не понимал, но все то, что отрывками усваивала его голова, шло совершенно вразрез со всеми прежними убеждениями, чувствами, со всем обычным ему образом мыслей. При иных речах Кареева Осташкову становилось даже страшно и он чувствовал внутреннее желание перекреститься, в другой раз, слушая своего наставника, он готов был счесть его за сумасшедшего, если бы смел остановиться на этой дерзкой мысли. Но когда вечером, после этой беседы, Никеша пошел спать, он чувствовал в голове своей такую путаницу, в сердце такую тоску и во всем теле такую усталость, точно как будто сейчас только очнулся от какого-нибудь тяжелого припадка. Даже ночь спал Никеша беспокойно, беспрестанно просыпался, читал молитву и набожно крестился.
На другой день Кареев спросил Никешу:
– Ну-с, какое вы вынесли впечатление от нашего вчерашнего разговора?
– Уж и не знаю как вам доложить… Очень уж как-то страшно сделалось…
– Страшно?… Это всегда, мой друг, так: когда открывается истина, которая разрушает все наши прежние убеждения, всегда душа объемлется каким-то страхом… Человеку страшно убедиться, что все, во имя чего он жил и действовал до сих пор, было вздор и пустяки… Но скажите мне, пожалуйста, по совести: говорили ли вам что-нибудь подобное эти господа, ваши просветители, эти благодетели, как вы их называли?
– Никак нет-с…
– Я в этом вполне уверен… О, конечно, все они проповедовали вам о возвышенных чувствах, о самопожертвовании, о любви и благодарности… не верьте, Осташков, и помните, что я вам говорил: все делается и должно делаться только во имя эгоизма, т. е. всякий делает что-нибудь только для себя, и поэтому: что бы для вас люди ни делали, не считайте себя им обязанным, потому что они это делали не для вас, а для себя… Ни благодетелей, ни благодарности нет и не должно быть на свете… Даже все ваши семейные отношения, которыми вы так дорожите, построены на взаимном самолюбии: вы кормите и воспитываете ваших деток только потому, что это вам приятно, что вы этого хотите, следовательно, вы это делаете не для них, а для себя… Следовательно, и дети ничем не обязаны своим родителям… Помните это и внушайте вашим детям…
– Буду помнить-с… – отвечал Никеша. – А уж детям-то это внушать… я не знаю, как вам сказать: пожалуй, из повиновения выйдут, слушаться не станут.
– Пускай их выходят. Поверьте: что для них нужно и полезно, тем они воспользуются, а не нужное они и после кинут, если вы даже заставите их взять насильно… Вы понимаете ли, что своими толкованиями я вам облегчаю жизнь: я избавляю вас от лишних хлопот и забот; помните, что все люди живут только для себя, и вы живите только для себя одного… не мешайте лишь только и другим жить так, как им хочется. Понимаете?…
– Да это-то я понимаю-с…
На возвратном пути в свою усадьбу Никеша размышлял, таким образом, по поводу беседы своей с Кареевым:
