В то время как Никеша жил у Кареева и продолжал свой курс учения, однажды, в праздничный день, к избе старика Осташкова подъехала телега, парой и с колокольчиком. Молодцевато с гиком и уханьем подъехал ямщик, молодой парень к самым воротам и на всем скаку остановил лошадей. Из окон избы Александра Никитича и соседней, Никешиной, тотчас же высунулось несколько любопытных лиц. В телеге сидел какой-то отставной военный, в сильно поношенном и засаленном сюртуке без эполет и в помятой фуражке. Огромные, черные с проседью и взъерошенные усы и давно небритая борода приезжего прежде всего бросались в глаза на его кирпичного цвета лице.
– Вот и приехали, барин, – сказал ямщик, обращаясь к седоку и завивая вожжи на железную уключину, вбитую в беседку телеги. – Каково отмахал?…
– Хорошо… водки поднесу… – но внятно, хриплым голосом пьяного отвечал приезжий. – Ну… что ж ты… мерзавец… вынимай меня… Ска-а-тина… Не знаешь…
– Сейчас, ваше благородие, – отвечал ямщик, тоже, видимо, навеселе…
– То-то… Должен знать.
Ямщик спрыгнул с козел и, не совсем твердо держась на ногах, подошел и протянул руки седоку.
– Не узнали… Не встречают… – бормотал приезжий, вылезая из телеги… – Вот удивятся… как узнают…
Спустившись с телеги, он, покачиваясь, установился наконец на ногах, не твердою рукою поправил на голове фуражку, закрутил усы и, подпершись фертом руками в бока, с какою-то неопределенной улыбкой смотрел вокруг себя. Между тем из избы выбежал Иван, чтобы узнать, кто такой приехал и зачем, он подошел к приезжему.
– Кто ты такой?… – спросил его последний.
– Да вам кого надо?
– Кто ты такой?… Как ты прозываешься? – прикрикнул на него приезжий.
– Осташков…
– Гм… Осташков… Как твое имя…
– Иван Александрыч…
– Ванюшка… А отец где?… Жив али нет?…
– Как же, жив…
– Веди меня к нему…
– Пойдемте… Пожалуйте… – отвечал Иван, указывая на избу и отправляясь вперед.
– Веди меня, олух… не знаешь… – закричал на него незнакомый гость. – Под руку возьми… Не чувствуешь… Гм… Осташков ты, Ванюшка… молокосос… разве этакие Осташковы бывают… Вот так веди…
Иван повиновался, взял гостя под руку и повел в свою избу.
Вдруг в доме Никанора Осташкова распахнулись двери из сеней на крыльцо и из них с криком и воплем выскочила Наталья Никитична…
– Батюшка, Харлашенька!.. Ведь это он право, он… – кричала она, перебегая расстояние от своей избы к братниной… – Батюшка… братец… Харлампий Никитич… признала ведь…
Приезжий, услыша ее голос, остановился и с улыбкой смотрел да бегущую старуху.
– А, узнала… Неужто сестра Наталья… – спрашивал он.
– Я, батюшка, я… Аха-ха-ха… – рыдала Наталья Никитична, кидаясь на шею к брату… Откуда взялся? Солнышко ясное… Родной ты наш… И в живых-то не чаяли… Ну-ка ведь сердце мне сказало… И не признаешь тебя… Похожего нет… Батюшка ты наш… Точно с того света…
– Ну, да уж будет… Не вой… не люблю… Пойдем к дому…
– Ах, дяденька-с… – говорил Иван, целуя гостя в плечо и стараясь заглянуть ему в лицо.
– Что, знаешь теперь?… Узнал?
– Извините: не знал-с…
– Ну, на, поцелуй… – продолжал тот, подавая руку.
Иван поцеловал руку дяденьки.
– То-то… должен чувствовать… дядя твой… Ну, обними теперь…
Иван со всем усердием обнял его.
– Ну, веди…
Но в это время на шею к нему бросился сам Александр Никитич, который долго смотрел из окна на приезжего с недоумением и ни разу не подумал, что это его брат, о котором больше 15 лет не было слуха и которого считал умершим. Когда же сестра, по инстинкту крови или по предчувствию, узнала его, он также поспешил навстречу нежданному гостю.
– Брат… Харлампий… Неужто ты?… Вот не ждал-то…
– A-а… думал пропал… Осташков не пропадет…
– Да пойдем… Пойдем в дом-то…
– Веди… – обратился Харлампий Никитич к племяннику… – Уважения не оказал… Не признал… – проговорил он, с улыбкой кивая на Ивана.
– Где ж ему признать… Его еще и в живых не было, как ты в службу-то ушел…
– А что ты, батюшка, али ножками-то слаб… болят, видно, ноженьки-те? – спрашивала Наталья Никитична, на радостях не заметившая, что приезжий братец пьян, и стараясь подхватить его под другую руку.
– Ранен… Контузию получил… растяжение жил…
– Ах ты старатель наш… До чего ты дослужился… Улетали же таки тебя, нехристи окаянные… И здоровеньким-то домой не дали воротиться.
Слезы так и текли ручьем из глаз обрадованной Натальи Никитичны, но она старалась не давать им воли после того, как братец сказал, что он женского вытья не любит… Иван вел уже дядю с некоторой гордостью, и при входе в избу с неудовольствием посмотрел на тетку, которая также вошла вслед за ними. Дядя-офицер был дорогой гость и выгодный и желанный. Ему бы не хотелось им делиться с семьей брата.
«Вот, как приехал к нам дядя, так и к нам полезли…» – мелькнуло у него в голове.
– Ну-ка, садись, брат, садись… – говорил Александр Никитич… – Устал, чай, с дороги-то…
– Усталось, усталось… Три тысячи верст ведь проехал…
– Ах, батюшка ты наш… Эко место проехал… – отозвалась Наталья Никитична.
– Чем нам дорогого гостя потчевать-то…
– Известно: военными напитками… Самовар вели наставить… А между прочим водки подай…
