Сначала мужское поколение городка отделывалось молчанием или выражалось неопределенно и смутно относительно этого запутанного обстоятельства; а мужья, некоторым образом зависящие от предводителя, даже заступались за Юлию Васильевну, говорили, что мало ли что случается в жизни; что по происшествию на бульваре ничего решительного нельзя сказать об отношениях Юлии Васильевны к Рыбинскому; что сумасшедшей женщине мало ли что может прийти в голову; что Юлия Васильевна, дама добрая, веселая и любезная, у которой так приятно бывать и проводить время, что, наконец, если бы и действительно что и было между ею и предводителем, так кому какое дело, кто кому судья?… Не осуждай, да не судим будешь… И изо всего этого выводили такое заключение, что лучше это дело забыть, или оставить так, как будто его вовсе не было, не огорчать понапрасну Юлию Васильевну и не прекращать с нею приятного знакомства. Но на третий день после события на бульваре приехал из губернского города Паленов. Узнав о случившемся, он пришел в неописанное восхищение и тут же объявил, что Рыбинский пропал, что над ним наряжается следствие и сегодня же или завтра приедет чиновник от губернатора, для производства следствия, и что это бульварное происшествие тоже будет сообщено губернатору, присоединится к следствию, как сильнейшее доказательство против Рыбинского, и окончательно погубит его. Как только это известие дошло до слуха мужей, защитников Юлии Васильевны, в ту же минуту образ мыслей их изменился: она сделалась в их глазах преступной, погибшей женщиной, не заслуживающей никакого уважения, знакомство с которой даже постыдно для их жен; и последним дано было торжественное приказание держать себя подальше от нее, или разрешение делать с преступницей, что сами знают… В этот же день опять стояла ясная погода; опять, по обычаю, было гулянье на бульваре; Юлия Васильевна, успокоенная письмом Рыбинского, мерами, которые он принял относительно Параши, наконец тем, что муж ее не обратил особенного внимания на происшествие, решилась также отправиться на бульвар, – отчасти для того, чтобы показать перед публикой, что она нисколько не сконфужена, отчасти для того, чтобы посмотреть, какое впечатление произвел на общество этот несчастный случай. Правда, с некоторою внутреннею робостию, но с лицом совершенно веселым и спокойным, вступила она на бульвар в сопровождении Сашеньки… Но – увы! – она никак не ожидала того приема, который ей сделают… Дамы от нее торжественно отворачивались, не отвечали на ее поклоны или, небрежно кивая головой, смотрели на нее с высокомерным презрением. Добродушной вдовы на беду не было на бульваре, а Юлия Васильевна не взяла предосторожности пригласить ее с собою.
Как ни была бойка и самоуверенна лесничиха, но такое, публично выраженное, общее пренебрежение ее озадачило и уничтожило. Едва удерживая слезы, которые душили ее, она только ради приличия прошла раза два аллею одна-одинешенька, стараясь придавать лицу презрительную мину при встрече с дамами, но не в силах была долго выносить этой неравной борьбы – и отправилась домой.
На улице она встретила заседателя, своего поклонника, который тоже отправлялся на гулянье. Он подошел к ней.
– Вы слышали? – спросил он таинственно с каким-то озабоченным и даже несколько глубокомысленным выражением лица.
– Что такое?
– Очень большая неприятность для Павла Петровича…
– Да что же такое?
– Над ним наряжено секретное следствие о его противозаконных действиях и безнравственном поведении.
Юлия Васильевна вспыхнула, потом побледнела.
– Какое же это безнравственное поведение… Что это значит?… В чем же его обвиняют?… Что он такое сделал?… – спрашивала она, едва переводя дух.
– Как мне вам это объяснить… Это довольно затруднительно высказать пред дамою… потому о таких предметах в дамском обществе говорить не принято… даже невозможно… но только очень, очень может быть неприятно для Павла Петровича, если все это будет открыто…
– Да что же такое?… Скажите мне, пожалуйста, прямо… Не стесняйтесь… Я не девушка…
– Вот видите: будто бы он… Но нет, не могу, решительно не могу… Я никогда с дамами не говорил о таких вещах… а тем более с вами… Может быть, вы узнаете со временем все, но только не от меня… А я вам только одно скажу, что вы жестоко ошибались в этом человеке… Он не заслуживал…
Заседатель не договорил.
– Чего? – спросила Юлия Васильевна, и краска досады покрыла ее лицо.
– Вы сами знаете… – сказал со вздохом и с упреком в голосе заседатель.
– Я вас не понимаю… – проговорила Юлия Васильевна и в голосе ее звучала досада.
– Понимаете, Юлия Васильевна… – произнес заседатель опять со вздохом и потрясая головою.
– Пожалуйста, не говорите со мною загадками; говорите прямо, чтобы и я могла прямо отвечать вам.
