– Да я не оправдываю Паленова… Разумеется, это гнусно… Я говорю только к тому, что у Рыбинского была замашка поважничать своим предводительством…
– Вы сами виноваты, господа… Вы сами делаете из этого звания Бог знает что… Сами балуете человека: поневоле он важничает… А вот посмотрите: приехал он к человеку независимого образа мыслей, как я… он совсем другой… И тени нет той важности, которую он напускает перед другим… Видит, что тут ничем не удивит, что тут уважают в нем только человека, а не предводителя, вот он сейчас и становится просто человеком… Неразвитость здешнего общества балует людей… Нет, он еще порядочный человек… Он сейчас видит, где как надо держать себя… Я мало знал его…
– Да, разумеется… Я против него ничего не скажу… Он славный малый, – сказал Тарханов, а сам про себя подумал: «Дурак ты, дурак! Он и знать-то тебя не хотел до сих пор, пока ему не понадобилось доброе мнение дворян… Очень ему нужно, что ты человек независимого образа мыслей! Ты говорить умеешь, хоть и вздор говоришь, задор в тебе есть, да лишний шар в твоих руках, вот ты и стал ему нужен… Однако надо к нему съездить и совершить купчую поскорее, ковать железо пока горячо… А пустошь великолепная… Купивши ее, тотчас же можно продать купцам, а деньги в оборот…»
– Вы думаете, он дорожит, что ли, предводительством, – продолжал Кареев. – Ему нужна только широкая, независимая жизнь… Я знаю эти натуры… А ему еще дают и власть и почет… Отчего же не взять, коли дают?… А и потеряет – поверьте, жалеть не станет… Посмотрите: он ни к кому не подделывается, ни за кем не ухаживает; он всегда в оппозиции и со всеми губернскими властями в ссоре… Это мне чрезвычайно нравится в нем, и все это говорит в его пользу… И его непременно надо бы выбрать губернским предводителем вам, господа дворяне, которые так дорожите своими сословными преимуществами… Он был бы отличный вам защитник… уж он не дал бы дворян в обиду… Никому бы не уступил… Будьте уверены…
– Разумеется, разумеется… – соглашался Тарханов, думая совсем о другом.
Между тем уездный городок был в сильном смятении. Во всех домах дамы только и говорили, что о происшествии на бульваре: обсуждали его со всех сторон, оценивали всю безнравственность поведения лесничихи, признавались друг другу, что связь ее с предводителем давно была каждой известна, совещались о том, как держать себя с нею; и решили, что теперь, когда все дело обнаружилось, совестно быть даже знакомою с такой женщиной, что у них есть дочери, которые от сближения с такою особою могут заразиться и потерять нравственность, что ее надобно стараться избегать. Никто не хотел верить, что Параша сумасшедшая: все были уверены в противном, каждая видела ее своими глазами; оказались даже такие дамы, которые имели случай говорить с ней и убедились, что в ней нет даже и признаков помешательства; что она несчастная, презренная женщина, но очень хорошо и благоразумно рассуждает; что она не была пьяна, как уверяет сглупа Иван Михайлыч, который не видит, что делается у него под носом, или, может быть, нарочно видеть не хочет из своих собственных выгод, потому что Рыбинский постоянно ему проигрывает в карты; да ведь всякому наконец известно, что лесничий даже всю провизию получает из деревни предводителя. Что Параша не была пьяна – в этом тоже нет никакого сомнения. Она даже никогда и вина в рот не брала. Что она сумасшедшая, что она была пьяна – это чистейший вздор, выдумка!.. Да и во всяком случае эта выдумка ни к чему послужить не может: она не может быть ни резоном, ни оправданием. Ну, предположим даже, рассуждали дамы, предположим, что эта несчастная, презренная девка действительно сумасшедшая или пьяная: ну, что ж из этого? Все-таки она говорила слова, которые что-нибудь да значат… Отчего же она не бросилась ни на меня, ни на вас, а прямо на нее, отчего же она в сумасшествии или в пьяном виде не говорила чего-нибудь другого, а именно указывала на связь лесничихи с предводителем?… Ах, Боже мой, да кому же наконец это не известно, кто же из нас этого не знает? – решили дамы. Но такой афронт, такой публичный скандал… Ведь она бить ее хотела, ведь, если бы не отнял ее Иван Николаич, она непременно бы ее избила, может быть, даже до смерти бы убила… да и непременно бы убила… и поделом!.. Но только как же быть знакомой с подобной женщиной… Можно ли ее после всего этого принимать к себе!..
