– Вы шутите, – сказал он, стараясь удержать гнев, – шутите судьбой несчастного бедняка-дворянина, а я, пользуясь тем, что здесь собралось дворянство почти всего нашего уезда, хотел обратить общее внимание на судьбу этого бедняка и думал, что вы, как предводитель, примете в нем участие и захотите ознаменовать день нашего ангела каким-нибудь добрым делом…
– Э, полноте, Николай Андреич, об этом ноговоримся еще на выборах: делу время и потехе час, а сегодня я хочу, чтобы все веселились вокруг меня, чтобы все забыли о своем горе, чтобы даже Осташков забыл о своей бедности и о своей многочисленной семье. Я даже приготовил для него особенную роль в живых картинах. Он будет изображать собою довольство, будет сидеть на кипе книг, голова, лицо и руки будут вымазаны у него скоромным маслом; перед ним будет стоять несколько блюд с кушаньями и корзина с винами, кругом его будут стоять мешки с деньгами и одна из красивейших вакханок будет возлагать венок на его масляную голову. Весь же труд твой Осташков будет состоять только в том, чтобы сидеть смирно да смотреть на все такими глазами, как ты обыкновенно смотришь после сытного обеда, когда тебе спать хочется… Не правда ли: это будет чудесная картина?
Все захохотали, иные обиделись, а Паленов надулся и журавлиными шагами, с выпученной вперед грудью, красный как рак, с неудовольствием отошел от Рыбинского. Через несколько минут он подозвал к себе Никешу.
– Пока этот негодяй будет предводителем, – сказал он ему, – не жди ничего для твоего семейства: он нисколько не заботится о дворянстве, которое сдуру избрало его своим представителем. Это оттого, что он сам пария, сам случайно разбогатевший нищий. Но я и один помогу тебе: привози ко мне своего сына, я дам ему образование на свой собственный счет… А чтобы ты был уверен, что это не одни только слова, что я сказал это не на ветер и не для того только, чтобы похвастаться или потешить тебя, ты теперь же можешь рассказать об этом всякому. Я покажу этому выскочке, этой вороне в павлиньих перьях, как должен держать себя дворянин со своими меньшими братьями.
Осташков бросился было целовать руку Паленова, но тот не допустил и строго заметил, что какие бы чувства ни волновали душу дворянина, но он не должен позволять себе никакого движения, которое могло бы унизить его в глазах прочих. Этого тебе, может быть, не сказал бы хозяин здешнего дома: он был бы даже очень рад унижению своего собрата перед собою, но то он, а это говорю я. Надеюсь, ты сам знаешь, кто из нас имеет более прав на уважение и доверие.
Между тем подали сытный завтрак, на котором так много было разных водок и вин, что любители имели полную возможность привести себя в желанное состояние.
После завтрака Рыбинский пригласил всех на простонародный праздник. На большом господском дворе собралось несколько сот крестьян. Все мужики Рыбинского были в красных рубашках: у кого не было своей, тому была выдана от господина. Бабы также были наряжены в однообразные кокошники. Среди двора возвышалось несколько гладко выстроганных и намазанных салом столбов разной вышины, на вершине которых висели кафтаны, шляпы, сапоги и т. п., предназначенные для искусных, сумеющих влезть на столб и снять их оттуда. Несколько качелей, гора для катанья помещались по сторонам. Среди двора красовалось на возвышении несколько бочек вина и пива с разными закусками – самый любопытный предмет в глазах собравшегося многолюдья.
Народ давно уже и с нетерпением толпился около бочек, столбов, качелей, ожидая, когда выйдет барин и даст приказание начинать.
– А что, Ванюха, станешь ли пить водку-то? – слышалось в толпе.
– Как, паря, не пить, как поднесут.
– Да, станут ли, парень, водкой-то поить.
– Ну, вота! Так не станут, что ли?
– А ну, может…
– А что?
– Так… Может, и не станут.
– Ну, так и так уйдем.
– Да нет, парень, чай, поднесут…
– Ну, как не поднести: на что же и выставлять, коли подносить не станут…
– Знамо дело: на что и выставлять…
– Долго барин-то не выходит…
– Долго-то, долго…
– А что, Петруха, – слышалось в другой стороне, – что ты полезешь на столб али нет?
– А что?
– Да так: мол, полезешь али нет?
– Полезу…
– Ведь, чай, не достанешь ничего.
– А может…
– Да нет, не ссяжешь… Тебе не ссягчи… Разе уж как…
– А может, и ссягу?!.
– Да знамо: оно годится, не купленное.
– А что, матка, будем ли на качелях-то качаться?
– Знамо, будем… И на качелях этих, и на горе вон… Вон ребятишки поехали: не утерпели, пострелята… Вишь, вишь…
– Да что больно барин-то долго не выходит… Покатался бы, девка… Чай, ведь страшно.
– Да чего бояться-то: только сиди знай, да крепче держись… Долго барин-то нейдет…
– Долго и есть, девка.
