Наконец на террасе дома, выходившей на двор, вместе с гостями показался и Рыбинский. При виде его, вся толпа заревела ура! Именинник поклонился и махнул в воздухе шляпою. В то же мгновение сзади народа взлетела ракета: белой, едва заметной полосой прокатилась она среди дневного света, потом опрокинулась, устремилась вниз, и вдруг, не долетая до земли несколько сажен, лопнула с треском над головами зрителей. Это был сигнал для открытия праздника. Несколько человек виночерпиев явилось у бочек с вином, и народ снова огласил воздух радостными криками. В необыкновенно короткое время весь народ уже был навеселе. Начались хороводы, пение. Образовались отдельные толпы около качелей, горы, столбов. Некоторые из гостей сошли с террасы и подошли, чтобы смотреть поближе на одного смельчака, влезавшего на самый высокий столб за плисовой поддевкой и сапогами. Несколько раз уже он обрывался и скользил вниз, возбуждая насмешки зрителей, но не терял присутствия духа и лез снова, поднимаясь с каждым разом все выше и выше.
– Петруха, опять в Нижний поедешь скоро! – кричали смельчаку из толпы.
– Эй, Петряй, смотри, морду облупишь…
– Столб-от, столб-от раздавишь…
– Ребята, сало лижет, сало лижет… У-у, поехал! – кричал народ, сопровождая смехом новое падение Петра. Но тот, опустившись вниз, только оглянулся сердито, да отер пот с разгоревшегося лица и пошаркал руками землю.
– Не все вам смеяться, – бормотал он, – вот как все сало-то оботру со столба брюхом-то, так и кафтан мой будет: тогда и смейтесь…
И он снова полез и еще с большею быстротою и ловкостью, чем сначала. Народ сначала смеялся над новым его покушением, но когда Петр поднялся до такой высоты, что оставалось сделать еще последних два-три движения и он был бы у цели, а между тем он, видимо, ослабел и как бы в отчаянии прильнул к столбу, крепко охвативши его руками, народ вдруг изменился: сначала затих, потом стал посылать ему ободрительные приветствия. Долго висел Петр в таком положении, потом вдруг быстро рванулся вверх, сделал смелое движение в сторону и схватился руками за крестообразный переклад, лежавший на вершине столба. Но при этом ноги его оборвались и он повис на одних руках в вышине семи сажен над землею. Весь народ застонал в испуге, на террасе поднялся визг и писк, с кем-то из дам хотело сделаться дурно. Но Петр уже был вне опасности: покачавшись несколько секунд на воздухе, он быстро взметнулся ногами на ту же перекладину, на которой висел, и, перевернувшись, сел на нее верхом. Все это было сделано так быстро, что народ не успел опомниться, но удовольствие его было полное, неописанное, когда Петруха, сидя там, на верху, взял в обе руки поддевку, встряхнул ее и надел на себя, а на голые ноги свои стал примеривать сапоги. Когда Петруха спустился на землю, толпа с громкими криками окружила его и увлекла куда-то.
Гости, находившиеся на террасе, и особенно дамы, желали видеть героя, который так высоко взобрался по столбу. Рыбинский послал человека, чтобы отыскать Петра, но его долго не могли найти, и когда подвели к балкону, он был уже совсем пьян. Переваливаясь и глупо ухмыляясь, со шляпою в руке, подошел Петр к террасе.
– Что, брат, уж ты, видно, успел порядком выпить? – спросил его Рыбинский.
– Есть, Павел Петрович, есть… Было…
– Ну, ничего, ничего для праздника… Да ты мой, или нет?…
– Как же… Твой, Павел Петрович, твой… Вашей милости… Значит, Петруха Назаров…
– Ну, брат, молодец ты, Петруха Назаров, молодец… А я уж думал, что на этот столб никто не влезет…
– Гм… Петруха Назаров завсегда… для вашей милости… значит, должны служить… потому слуга твой… Можно завсегда…
– Спросите его: как это он мог сдегать, что так высоко вгез… – говорила, обращаясь к Рыбинскому, одна из девиц, очевидно желавшая обратить на себя внимание хозяина, для чего умышленно картавила, откидывала назад голову, принимала разнообразные позы и придавала глазам то жгучее сладострастное, то мечтательное выражение.
– Слышишь, о чем спрашивают? – спросил Рыбинский.
– Потому… господин приказал… а мы должны служить. Потому господин желает: Петруха Назаров, значит, влез… Петруха Назаров должен… Вот и…
– Какая пхеданность к вам, мсье Рыбинский… – воскликнула та же девица.
– А ты, я вижу, Петруха Назаров, большой плут… Не только я тебе не приказывал ничего, я и не знал даже до сих пор, что ты живешь на свете… Вот их преданность!.. – заключил Рыбинский, обращаясь к окружавшим его.
– Поставлен столб на производящего, для их удовольствия, для забавы, а они считают точно их на барщину выгнали, а на барщину выйдут, так не работают… Канальи – народ, плут… – заметил высокий, тучный и рябоватый помещик с густыми бровями и суровым взглядом.
– Пока русский крестьянин будет работать по приказанию, и праздничать тоже по приказанию, до тех пор он будет считать и всякое гулянье на господском дворе за барщину… И это я нахожу справедливым с его стороны!.. – возразил молодой человек не из богатых, но проживавший большею частью в столицах, белокурый из рыжа и с желчным выражением лица.
