– Признаюсь; ваше превосходительство, что распространение грамотности и образования составляет мою болезнь, мою постоянную idée fixe… я даже много терпел за это на службе. Однажды дивизионный, по жалобе полкового командира, распекал меня перед всем полком за то, что я избаловал солдат, обучая их грамоте; что я распространяю таким образом в солдатах дух вольности и неповиновения; ослабляю дисциплину и отвлекаю солдата от его настоящих обязанностей… Конечно, может быть, я был и действительно виноват… Но что же вы хотите?… Повторяю: это моя страсть, моя болезнь… В этом отношении я не только не отстал от своего века, я опередил его… И ваша мысль, ваше превосходительство, о необходимости Осташкову учиться грамоте, меня восхитила, привела в восторг…
– Нет, ведь я это только к тому, что, умея читать, он скорее бы мог получить какое-нибудь место, а впрочем…
– Но помимо этого, ваше превосходительство, уменье читать дало бы ему возможность дальнейшего образования, помогло бы ему сознать свое дворянское достоинство, развило бы его мышление, облагородило сердце…
– Где уж мне, батюшка, Николай Андреич, все это произойти, – вмешался Осташков, испуганный предстоящими ему трудами: человек я не так чтобы молодой, имею при себе семейство, да и понятия у меня тупые… Где уж мне… Вот сынка-то не оставьте своими великими милостями… Ему еще спонадобится грамота… А я уж что… какой я грамотей…
Генерал запыхтел, заворочался на кресле и, кинувши на Осташкова взгляд, полный презрения и недоумения, отвернулся от него и стал смотреть в окно: он еще мог снизойти до того, чтобы рассуждать об Осташкове с подобным себе человеком, но не мог же он выносить равнодушно, чтобы какой-нибудь Осташков осмелился вмешиваться в их разговор и выражать свое собственное мнение… хотя бы и о самом себе…
– Как вы можете думать, что эти люди способны на что-нибудь… – сказал он, обращаясь к Паленову и с пренебрежением указывая глазами на Осташкова.
– Да, к сожалению, наши дворянские доблести вырождаются с веками… Поверите ли, генерал, что этот Осташков – потомок одной из древнейших фамилий в России… Грустно, грустно, Осташков, что ты дошел до такого, так сказать, нравственного убожества… Нынче простой мужик начинает сознавать пользу знания грамоты, а ты… потомок древних русских сановников… постоянно вращающийся в нашем образованном кругу, ты не умеешь понять того, что в настоящее время безграмотный дворянин… ну, просто немыслим… Я начинаю опасаться, что твой род окончательно утратил все интеллектуальные способности… Вот ты просишь об образовании твоего сына… Но будет ли он уважать науку, если он услышит от тебя такое пренебрежение к ней?…
– Что вы, батюшка, благодетель, Николай Андреич, да я, кажется, велю ему умереть на ученье… Как же ему не чувствовать, что ему делают этакое милосердие: хотят сделать человеком… Ведь и я бы не то чтобы не хотел ученья… Как это можно… Всякому хочется хорошенького получить… Да только что докладываю вашей милости, что года мои ушли для того, понятий уж нет таких… А сынку, как ему не учиться: он еще ребенок, и понятия у него детские; по своим детским годам должен все понимать и во внимание себе брать… А то бы и я… будь я помоложе… неужто бы я не захотел себе хорошенького… Стал бы учиться не хуже кого другого… Да то страшно: года мои ушли…
– Учиться никогда не поздно…
– Семейство меня смяло, Николай Андреич… Его покинуть никак нельзя…
– Да зачем его покидать: в два-три месяца ты выучишься грамоте и если что упустишь в хозяйстве, так впоследствии вознаградишь свое семейство в десятеро…
– Неужели это, батюшка Николай Андреич, возможно, чтобы в два месяца грамоту всю произойти…
– Да, читать и писать научишься: я тебе в этом отвечаю…
– Так этак-то бы я с полным моим удовольствием… Два месяца не Бог знает что…
– Ну, так слушай: сына ты своего привози в город: я его отдам в уездное училище… А насчет тебя я попрошу Аркадия Степаныча Кареева: он так любит образование, что с удовольствием возьмется выучить тебя грамоте.
– Дай вам Господи… уж я не знаю, батюшка Николай Андреич, как мне и благодарить-то вас, истинный мой благодетель… – Осташков бросился целовать руку Паленова.
– Ну, полно, полно…
– Когда же прикажите привозить мальчишку-то?…
– Да привози ровно через четыре недели… Теперь в училище вакация… А с того времени начнутся классы…
– А нельзя теперь привезти?… Потому мне за одно: дочку повезу, так и его бы захватил…
– Какой ты глупый, братец… Что же он будет делать теперь?… Говорят тебе – ученья у них нет… Ну что за дуралей!..
– Слышу, слышу, батюшка… Виноват: я так только… спросить…
– Откуда у этих людей берется смелость и дерзость, как только немножко позволишь им перед собою забыться… – заметил генерал, надуваясь больше обыкновенного и всей маленькой особой своей выражая чувство оскорбленного достоинства…
