Целую неделю продолжались увеселения в усадьбе Рыбинского. Наконец гости разъехались, чтобы разносить по губернии, по своим углам и закоулкам, славу или бесславие хозяина, чтобы хвалить его, злословить, насмехаться и удивляться его гостеприимству, хлебосольству, роскоши или мотовству, чтобы рассуждать и оценивать: достоин или недостоин он звания губернского предводителя.
Осташков собрался последним. Пред отъездом он с подобострастным видом подошел к Рыбинскому.
– Как же, батюшка Павел Петрович, – сказал Осташков, – я хочу вам жалобу произнести… милости вашей просить…
– На кого это?…
– На родителя своего и на братца родного… Большие обиды делают, Павел Петрович… Все сено у меня скосили и жену с тетенькой избранили так… срамно избранили, батюшка Павел Петрович… Защитите… Теперича мне даже не чем лошадку прокормить… Совсем обидели… А братец, Павел Петрович, еще похваляется избить меня… Изобью, говорит, как собаку…
– А ты не поддавайся…
– Да как же не поддаться-то, батюшка Павел Петрович… Он вон какой: в косую сажень… а я велик ли человек… Много ли мне надо… Изломает меня совсем…
– Разве очень силен?
– Да как же не быть сильному, Павел Петрович… Человек он не ломаный… Не оставьте… защитите…
– Да чего же тебе хочется?
– Хоть бы сено-то отдали… Али бы деньгами, что ли… Да и то боюсь, Павел Петрович, родителя-то прогневать: пожалуй, и усадьбу-то продаст, а я ведь еще не отделен… Без куска хлеба останешься…
– Ну вот то-то и есть… Ты сам не знаешь, чего тебе хочется…
– Хошь бы уж он отделил меня, что ли, по настоящему, бумагой…
– Ну, хорошо, я когда-нибудь вызову его к себе и поговорю с ним…
– Не оставьте… Будь отец и благодетель, батюшка Павел Петрович…
Осташков поклонился в ноги Рыбинскому.
– Так уж как же, Павел Петрович, я коли уж привезу доченьку-то… Юлия Васильевна приказали через неделю…
– Ну да, и привози…
– Только не знаю как: больно уж она у меня не нарядна… и везти-то зазорно… А понашить одежонки не на что…
– Там, привезешь, – всего нашьют…
– Да привезти-то не в чем, Павел Петрович…
– Хорош отец!.. Что же, ты их нагишом водишь?…
– Как можно нагишом… Да ведь какая наша одежда…
– Ну, ну, отстань: понимаю, к чему подбираешься… На вот тебе пять целковых…
– Я, батюшка, благодетель, не к тому… уж и без того вашим милостям несть числа… Зрить мне не можно на вас…
– А ты, Осташков, очень образовался, как я на тебя посмотрю… Попрошайка стал отличный…
– Бедность заела, Павел Петрович…
– Полно, лентяй… Дома бы больше сидел, да работал… А то только таскаешься по гостям… Ну, поезжай же домой… Вот жалуешься, что отец все сено скосил… Поневоле скосит, коли дома не живешь…
– Напрасно, Павел Петрович…
– Ну, уж какое напрасно…
– Прощайте, батюшка Павел Петрович… Давно бы и есть уж пора домой-то…
– То-то и есть… А лень работать-то… Вот и шляешься…
– Нет, батюшка… Я работать, кажется, за всяк час готов… А и езжу, для семьи же хлопочу… Коли ездить не стану по благодетелям, и они меня забудут… А я вашими благодеяниями и на свете-то жив… Где уж мне этакую семью одной своей работой прокормить… С голоду бы померли без благодетелей…
– Ну, ну, пошел же… Надоел…
Осташков привык уже к подобным замечаниям: он знал, что благодетели всячески над ним тешатся и что, побранивши его за бездомство и попрошайство, они в другой раз опять его позовут к себе и, если им вздумается, продержат у себя целую неделю и не отпустят домой хоть бы и просился… и потому он не обратил особенного внимания на слова предводителя, а объяснил их тем, что он в дурном духе, и уехал с радостным сознанием, что у него пять целковых в кармане.
