Он поехал не домой, а к Паленову. Здесь он застал того генерала, который был у Рыбинского и больше всех обиделся, что хозяин посадил рядом с собой и по правую руку маленькую лесничиху, а не его, единственного в околотке генерала. Это был полный, но маленький господин, с большими, впрочем, бакенбардами, который, как видно, очень был недоволен судьбой за то, что она обидела его ростом, и постоянно держал себя прямо и закидывал назад голову, чтобы казаться хоть немножко повыше. Несмотря на свой малый рост, генерал смотрел на весь род человеческий с высока и оценивал людей по тому, на сколько они подвинулись по чиновной лестнице к вожделенному титлу его превосходительства. Вообще, он держал себя очень важно и величаво, говорил тоном человека, решающего окончательно вопрос и не ожидающего возражении. При встрече с людьми ничтожными, по его понятиям, вследствие малого чина или небольшого состояния, он ломался и гримасничал невероятно: кряхтел, пыхтел, выпячивал вперед грудь, хмурил или приподнимал брови, жевал губами, многозначительно и тяжело вздыхал, зевал во весь рот, с усталостью потирал рукою под ложечкой, вытягивал во всю длину свои коротенькие ножки, – вообще становился как-то особенно беспокоен, как будто воздух, которым он дышал, был отравлен присутствием какой-нибудь нечистой твари. Генерала не любили за его преувеличенную гордость и чванство и втихомолку посмеивались над ним, но в лицо оказывали уважение, потому что он был не только генерал, но сверх того имел и довольно значительное состояние.
Появление Осташкова напомнило и генералу и Паленову оскорбление, которое они получили на именинах у Рыбинского.
– Откуда Бог принес? – спросил Осташкова Паленов.
– А все у Павла Петровича пировали!.. – отвечал Осташков, осклабляясь.
– Пировали!.. Хорош, я воображаю, был этот пир… особенно, когда мы уехали… – заметил презрительно Паленов.
– Воображаю!.. – сказал генерал и вздохнул с напряжением.
– Кто же там оставался?
– Да почитай все… Только вчера стали поразъезжаться…
– Однако, ваше превосходительство, наше дворянство удивительно мало себя ценит. Скажите, пожалуйста: человек торжественно нас унижает, оказывает нам явное пренебрежение, а мы гостим у него целую неделю, едим его хлеб, сами великодушно подвергаем себя оскорблениям невежи… и для чего?… Чтобы забавляться его глупыми выдумками, которых можно досыта насмотреться на любой ярмарке… И наши дамы охотно компрометируют себя этим обществом, этим знакомством с особой подозрительной нравственности… Это для меня непостижимо!..
– Признаюсь!.. – произнес генерал, приподнял брови и отдулся.
– Ну а что эта лесничиха и теперь еще там?
– Нет, уехала еще вчера… все уж разъехались… Я уже был останный…
– Ну, да тебе-то еще простительно: тебе все в невидаль… Ну а что же ты отдаешь свою дочь этой… как ее зовут?…
– Юлия Васильевна… что ли?
– Ну да… все равно…
– Да, нечего делать, хочу отдать, батюшка Николай Андреич…
– Что же ты думаешь: она может воспитать ее как следует, принести ей пользу?…
– Уж это как Бог даст, Николам Андреич… Что делать?… Бедность наша!.. Но крайности-то буду знать, что при месте, и в доме не в каком-нибудь, а все в благородном.
– В благородном!.. – повторил генерал с презрительной улыбкой и, откинувши назад голову, зевнул, крякнул и отворотился от Осташкова.
– Жалко мне твоего ребенка, братец Осташков… Жалко, признаюсь!..
– Что же делать-то, благодетель… И самому жалко: тоже дочь… Да нечего делать-то… У меня бы, при моей бедности, и того бы хуже было…
– Бедность!.. Давно бы грамоте выучился: в службу бы шел… – проговорил генерал, закрывая глаза.
– Года мои ушли для этого… Хоть бы уж детей-то, Бог привел…
– Что за вздор… года ушли… Действительно, мысль его превосходительства прекрасная. Если бы у меня было время, я бы сам занялся с тобою, и уверен: в три-четыре недели ты выучился бы у меня читать и писать… Больше для тебя ничего не нужно… Тогда мы могли бы выбаллотировать тебя в какую-нибудь должность… Я считаю это мнение – что человек бывает особенно способен к ученью только в детстве – совершенно нелепым, и могу доказать фактически противное… Когда я был ротным командиром, ваше превосходительство, у меня почти все солдаты знали грамоте и я всех их сам обучил… Для этого у меня была изобретена особенная система, и солдаты после каждого урока грамоте получали от меня винную порцию, что очень их поощряло…
– Я не любил грамотных солдат, – заметил генерал, – для солдата грамота совершенно лишнее… Он должен знать свое ружье и амуницию, ему некогда да и незачем заниматься чтением… Фельдфебель – дело другое…
