– Я, матушка, такой карактер имею: никого не трону, только меня не троньте… У меня карактер веселый: у меня, чтобы все пело да плясало вокруг – вот у меня какой карактер… Да здесь скучно… Вот у нашего барина, так этим весело… Право, у меня такой карактер… А чтобы обидеть человека изнапрасна – этого у меня нет…
– Это и всего лучше, Афанасья Ивановна: за это вас Господь не оставит…
– Ну, уж оставит ли, нет ли, а только у меня карактер такой… Кабы мне жить в большом городу, да на своей воле, да при деньгах, я бы, кажется, все пиры сводила… Право…
Прасковья Федоровна подобострастно улыбнулась.
– Годы это все делают, Афанасья Ивановна, молодые годы!..
– Полноте-ка, какие уж годы: мне ведь уж за тридцать много перевалило… Нет, а так, уж такой карактер…
– Что же, это счастливый карактер… Афанасья Ивановна…
– Ну, уж не знаю как вам сказать… Не взыщите: я умываться стану…
– Умывайтесь, матушка, умывайтесь.
Разговор на время прекратился. Прасковья Федоровна внимательно смотрела на Афанасью Ивановну. Природа, как видно, одарила последнюю не только веселым характером, но и здоровым телосложением. Здоровье так и прыскало с ее румяных щек, полных плечь и круглых мускулистых рук. В глазах ее светилось добродушие, но в тех же глазах, а особенно в улыбке, ухватках, во всей фигуре проглядывало какое-то нахальство и беспутство. Видно было сверх того, что она никогда ни над чем не задумывалась, ничего не принимала близко к сердцу, а жила так себе беззаботно, руководствуясь только побуждениями своей плоти; была весела, потому что не могла и не умела скучать; не делала зла, потому что природа дала ей доброе, беззаботное сердце. Любовные похождения были ее коньком, ее страстью: она никогда не задумывалась удовлетворять всем своим сердечным ощущениям, знала, как это приятно, и потому была всегда готова покровительствовать другим в их любовных шашнях. Ленивая от природы, она не затруднилась бы просидеть целую ночь, сторожа спокойствие счастливых любовников и внутренне сочувствуя их счастью. Чем дольше жила она, чем спокойнее становилось ее собственное сердце, тем более возрастала ее готовность служить на пользу любящихся. Рыбинский, под предлогом недостатка и неопытности двух горничных Юлии Васильевны, предложил ее в услужение. Выбор этот быль очень удачен: ею оставались довольны все – и лесничиха, и Рыбинский, и даже сам лесничий. Прошедшее Афанасьи Ивановны рассказывалось несколькими словами: она была дочь дворовой женщины старого барина, подарившего Рыбинскому имение. Павел Петрович сблизился с нею еще при жизни покойного владельца, когда услаждал душеспасительною беседою его последние минуты, – сблизился очень скоро, но скоро и оставил, без горя для себя, не огорчивши и возлюбленную. Она не только не огорчилась, но когда Рыбинский сделался ее господином, то воспользовалась первым же случаем, чтобы быть ему полезною. Такое благодушие и бескорыстие понравились Рыбинскому, и он дал ей очень почетное положение в своей дворне. Афанасья Ивановна пила, ела и делала что хотела, не давая никому отчета в своих поступках, и пользовалась совершенною свободою до тех пор, пока не представлялась нужда в ее услугах. В дворне Рыбинского Афанасья Ивановна была общий друг, никто не завидовал ее льготам и все в один голос называли ее: веселая девка. У Юлии Васильевны Афанасья пользовалась почти такой же совершенно свободой: она только делала вид, что ходит за барыней, а на самом деле у нее были другие обязанности, которые никому не должны быть известны и которые она сохраняла в большой тайне.
«Для чего держит Юлия Васильевна такую девку? – думала про себя Прасковья Федоровна. – Кажись, не надо быть ей больно-то ручной к делу, а ведь веселье-то ее не больно кому нужно…»
– Ну-с… как вас звать-то? – спросила Афанасья Ивановна, умывшись и помолившись на образ.
– Прасковья Федоровна…
– Ну, Прасковья Федоровна, теперь чайку попьем, что ли?…
– Очень благодарна, Афанасья Ивановна, только не было бы какого неудовольствия после от господ…
– Из-за чего это? Из-за чаю-то?… Чтой-то Господи помилуй… да у нас об этом и в голову-то никому не придет подумать…
– Хорошо же вас Юлия Васильевна содержат, благородно…
– Я у своего барина так привыкла: мне везде хорошо… Я своими господами довольна… Ну, Ульяшка, подавай самовар проворнее…
– Да вон, Афанасья Ивановна, Маша все бранится, что воротничек барыне не вычистила…
– Так что же ты, постреленок, и сам деле не вычистила… Ну подавай скорее самовар-от, да и Машу сюда позови: она тоже изопьет чайку-то… с нами… И ругаться не станет…
Через несколько минут самовар кипел на столе. Явилась и Маша. Это была глупая и вздорная девка, но работала, как машина, бессознательно, без любви и без скуки. Она исполняла свои обязанности аккуратно, и только ее машинальная деятельность спасала гардероб беззаботной Юлии Васильевны от совершенного беспорядка.
– Попей-ка с нами чайку, Маша: полно тебе там руки-то мозолить…
– Давайте… Да вот Ульяшка у меня от рук отбивается… До сей поры ничего барыне не приготовила, а она, чай, скоро встанет…
