– Куда ей равняться с Афанасьей Ивановной, дьяволу этакому… От нее только и жди, что разве обругает да прибьет…
– Сама, душенька, видно, себя до того доводишь… – наставительно сказала Прасковья Федоровна.
– Как же?… Да с кем она не ругается?… Со всеми… Небось как с поваром с Данилом все ночи напролет гуляет, так с тем не ругается, не смеет… Тот и сам прибьет.
– Ах, ах, девочка, разве тебе можно это говорить… Поделом, видно, тебя и наказывают… Разве ты это должна знать и понимать… а?… Ах!.. Нехорошо, девочка, нехорошо!..
– Чего нехорошо-то… Как мне не знать, она сама когда меня за ним посылает сказать, что господа улеглись, чтобы приходил… И Афанасья Ивановна сколько раз видала.
– Перестань, девочка, перестань… Не твое это дело… Тебе и говорить об этом нейдет… – говорила Прасковья Федоровна, сердито потрясая головой.
«Однако как дворня-то распущена, – думала она между тем, – вот что значит старшего-то человека не было… Ну уж, будь я здесь, у меня бы в девичью мужчина не пришел ночевать… После надо будет, познакомившись, и об этом внушить Юлии Васильевне. Ей, чай, этого и в воображение не приходит… Пожалуй, этак и ребенок того насмотрится… Долго ли… Нет, надо будет сказать…»
Афанасья Ивановна приотворила дверь в девичью и велела подавать умываться барыне…
– Про вас я говорила, что вы приехали, – сказала она, обращаясь к Прасковье Федоровне. – Подождите: вот сейчас оденется и позовет вас.
Но Осташковым пришлось еще долго дожидаться; одеванье Юлии Васильевны продолжалось часа два. Прасковья Федоровна и Катерина, с Сашей на коленях, скромно и терпеливо сидели в уголку, потихоньку разговаривая между собою, и торопливо останавливали и приказывали молчать Сашеньке, когда она, по неопытности ребенка, раскрывала рот, чтобы спросить о чем-нибудь мать или бабушку. Осташков, наскуча сидеть, ходил по девичьей тихими и нервными шагами, каждый раз останавливаясь и оглядываясь, когда, бормоча себе что-то под нос с недовольным видом, входила Маша, брала какую-нибудь принадлежность туалета барыни и снова уходила или стремглав пробегала чрез девичью Ульяны… В эти минуты и Прасковья Федоровна с Катериной прекращали свою беседу, ожидая, что позовут их к барыне, взглядывали на Сашу и охорашивали ее.
– Как еще оне дело-то делают, как они еще служат-то!.. – говорила Прасковья Федоровна дочери, смотря на суетню горничных. – Старшего человека в доме нет!..
Наконец Афанасья Ивановна позвала их и велела идти за собою.
Вследствие своих роскошных привычек, а отчасти по бестолковости и беззаботности характера, Кострицкие, приехавши в городок, где застает их наша история, наняли самую большую квартиру, какая только была в городе, несмотря на то что новое место было невыгодное и не могло дать прежних средств для жизни. До самого знакомства с Рыбинским половина комнат в этой квартире стояла пустая, без всякой мебели, но с тех пор, как предводитель стал останавливается у лесничего, вся квартира мало-помалу наполнилась мебелью и приняла очень приличный вид. Юлия Васильевна имела свой особенный будуар, в котором, разыгрывая роль великосветской барыни, совершала свой туалет с помощью Афанасьи Ивановны, Машки и Ульяшки. Она еще была в утреннем пеньюаре, когда к ней ввели Осташкова с дочерью, женой и тещей. Никеша подошел к ручке.
– Здравствуйте… Покажите-ка мне мою будущую дочку…
– Вот, матушка, Юлия Васильевна, отдаем в полное ваше покровительство: не оставьте…
– А, да она прехорошенькая… Ну, поди сюда, поди ко мне… Как ее зовут?
– Сашенька… Александра…
– Саша… Ну, поди ко мне, Саша.
Сашенька почему-то оробела и уцепилась ручечками за платье матери.
– Поди же, глупенькая, поди к своей маменьке. Целуй у нее ручку… – говорила Прасковья Федоровна, подводя Сашу к Юлии Васильевне.
Саша подходила боком и недоверчиво, искоса посматривая на названную маменьку и держа палец во рту.
– Зачем же палец-то в рот запихала? – говорила бабушка. – Вынь пальчик, опусти ручку… Экая глупенькая… Глупа еще, матушка… Ничего не видала.
– Да вы ее не троньте… Право, прехорошенькая будет… Какие глазки у ней славные, веселые… Атонази (так звала Юлия Васильевна Афанасью Ивановну), посмотри – ведь, право, прехорошенький ребенок… Только как она смешно у вас одета… Ха, ха, ха! Что это, разве можно так одевать ребенка! Ха, ха, ха… Платье с глухим воротом, с длинными рукавами, длинное, до самых подошв… Бедненькая…
– Ну, матушка, извините: мы ведь в деревне мод-то не видим… – оправдывалась Прасковья Федоровна.
– И как она запылилась, бедная, от дороги, и голова как намазана… Фи! Маслом… Нет, Атонази, ее надо вымыть, причесать, напомадить… Прикажи Маше. Да сейчас же сшить ей платье и панталончики… Ее надо привести в порядок… Она будет славная девочка… Саша, хочешь ко мне в дочки?…
– А?
– Хочешь быть настояний барышней? Хочешь, чтобы я тебе сшила платье, хорошее платье, не этакое… а хорошее, нарядное… ах какое!.. Хочешь?…
– Хочу…
– Хочешь… Ну и хорошо… Мсье Осташков, что же вы меня не знакомите: кто же это, верно, ваша жена?…
– Вот это жена-с… А это ее маменька.
– Ну, очень приятно…
