Прасковья Федоровна, по сконфуженному виду зятя и беспокойному лицу дочери, а еще больше по оскаленным зубам кучеров, отгадала положение своих присных и, желая сделать приличное внушение невежам, торжественно объявила, что она познакомилась с Афанасьей Ивановной, что та, вероятно с приказания господ, напоила ее чаем и что их просят в дом: пока господа почивают, так в девичьей подождать…
– Ну, ты, барин, там девкам-то спуску не давай!.. – сказал кучер Рыбинского. – Ты за Афанасьей-то Ивановной там примахнись…
– Как вам не стыдно, – возразила с упреком Прасковья Федоровна, – какие вы речи говорите женатому человеку, да еще и при жене его…
– Что же не говорить-то: он по этой части ходок… К нам приедеть когда, девки не знают, куда от него прятаться…
– Ну уж это вы напрасно… – говорил Никеша, тряся головой и, видимо, обиженный…
– Как вам не стыдно: ах, я, право, удивляюсь, – говорила Прасковья Федоровна. – Нет, в наше время деликатнее были люди… Что он бедный человек, так и надобно его обижать: однако же ведь он хоть как ни беден, а все-таки дворянин, благородный… Ваш господин им не гнушается – в гости к себе принимает… А вы так его обижаете кровно…
– Да чем я его обижаю… – отвечал несколько смущенный кучер. – Вот еще какая!.. Откуда пожаловала, из какой столицей!.. – обратился он со смехом к другому кучеру.
– Не говори, парень… Фу ты, ну ты, шире грязь, навоз едет…
– Да не хорошо, не хорошо, господа, – продолжала оскорбленная Прасковья Федоровна, не обращая внимания на оробевшего Никешу, который дергал ее за рукав, чтобы прекратить дальнейшую ссору: он знал по опыту, как неприятны бывают для него последствия подобных столкновений.
– Перестаньте, маменька, пойдемте! – твердил он, переминаясь на месте.
– Кого хотите спросите, господа кучера, никто вас за это не похвалит, – продолжала Прасковья Федоровна. – И опять вы порочите такую уважительную женщину, Афанасью Ивановну… Неужто она станет этакими пустяками…
Оба кучера вдруг громко захохотали.
– Тут смеяться нечему, а совеститься следует, что этакую мораль нехорошую на добрых людей пущаете. Вот я бы пошла да рассказала Афанасье-то Ивановне, что вы про нее говорите; не больно бы, чай, она спасибо вам сказала… Тоже при барыне находится: худую-то славу про нее распускать по одному этому так не следует…
– Да что ты разносилась больно, знаем мы Афанасью-то Ивановну, по прежде, чай, твоего… Полно фуфыриться-то… Ишь ты!.. Сбируны какие приехали, даряще ломаются… Знаем мы вашу братью… Ишь ты… чванство какое показывают… Видали мы, нас не испугаешь…
– Маменька, да пойдемте… отстаньте.
– Только, что не приходится мне, старухе, с тобой, мой любезненький, говорит-то, да и некогда, а то бы я с тобой поговорила. Пойдемте-ка: нас, чай, там дожидаются…
– Подите-ка!.. – говорили вслед ей со смехом кучера. – Ишь ты, распустила какие известия. Извольте чувствовать… А вот не дам клячонке-то ни сена, ни овса, как приедет к нам барин-то большой, так и будет знать… Всякая тоже сволочь уважения требует… Голытьба этакая…
– Напрасно вы это, маменька, связались… – говорил с упреком Никеша.
– Не все ведь им уважать надо, Никанор Александрыч, иной раз следует и себя показать… Хамы ведь они… чего от них ждать…
Прасковья Федоровна ввела Осташкова с дочерью в девичью. Здесь они застали Машу, которая, держа в одной руке кисейный рукав, а в другой ухо Ульяши, с большою горячностью делала ей какие-то замечания.
– Это чисто? Это называется чисто? Это?… Этак ты чистишь?… Этакие ты рукавчики барыне приготовила? Этакие?… – спрашивала она, потрясая рукавом и после каждого вопроса дергая Ульяшу за ухо, вследствие чего Ульяша после каждого вопроса приседала, морщилась, вытягивала вперед шею и поднимала обе руки кверху. Осташковы в молчании остановились перед это сценой.
– Я тебе дам, пострел… Погоди ты у меня… – сказала Маша, заметивши посторонних и оставляя ухо своей жертвы.
– Али провинилась девочка? – заискивающим голосом спросила Прасковья Федоровна.
– Надоела окаянная… Каждый день с ней у меня битва!..
– А ты бы, девочка, старалась, не доводила бы себя до этого… вот тебе и было бы хорошо… Вот это моя дочка, Марья Александровна, а это вот внучка… барышня наша… вон еще какой птенчик…
– Ну вот ты у меня, барышня, смотри же не шали, не перенимай с Ульяшки, а то и тебе этак же будет… Видела, как кто шалит-то?…
– Зачем же?… Она себя до этого не будет доводить… – возразила несколько обиженная Прасковья Федоровна. – Она должна помнить, что она барышня. Станет ли она брать пример с горничной девочки. А что, Марья Александровна, барыня еще не изволили вставать?…
В эту минуту послышался из соседних комнат звонок.
– А вот звонит, значит, проснулась… Ну, Ульяшка, коли барыня будет что говорить, право засеку, вот те Христос… Приготовила ли, пострел, воды-го умываться?… – С этими словами Маша ушла из девичьей.
– Черт, дьявол этакой, только и знает, что дерется… – бормотала про себя Ульяша.
– Что, али Марья-то Алексеевна не в Афанасью Ивановну – взыскательна, сердита?…
