Рехон раздраженно поглядел на выпавший нож. А потом медленно поднялся на ноги. Я чувствовал хист, который бурлит в нем, готовясь выплеснуться. И ощущал себя крохотным созданием, попавшим в эпицентр стихии.
— Ты не можешь причинить мне вред. Вспомни договор.
— Не могу, — признал мою правоту Рехон. — Вот только это ничего не решит. Рано или поздно, я доберусь до него. И до всего, что ему дорого. Я убью сначала его женщину, друзей, а потом и его самого.
— Но почему⁈ Ведь он единственный близкий, кто у тебя остался?
— Близкий⁈ — казалось, сам вопрос невероятно возмутил Рехона. — Из-за него меня изгнали из Фекоя. Потому что я такой же, как и он, правец. А непохожих на тебя не любят. Лишь один человек вступился, моя мать. Она могла не уходить, но не бросила своего сына. Молодая, красивая, крепкая, она ушла вместе со мной. И когда мы встретили Отверженного, легла с ним, чтобы я жил.
Ноздри Рехона широко раздувались от гнева, глаза блестели от слез, а щеки горели лихорадочным румянцем. Именно в этот момент я понял, что он совсем не похож на Васильича. Или, может, дело в том, что я не видел соседа гневающимся?
— Она прожила трудную жизнь, но ни на минуту не отвернулась от меня. И когда Скугга отвергла нового воина. А самое мерзкое, что даже умирая, она любила его. Хотя на муки ее обрек один человек!
— Сын, я очень виноват, но…
— Молчи! — не проревел, не произнес, а скорее прошипел Рехон. — Твоя участь предрешена и ничто в этом мире не сможет тебя спасти. Кстати, что до мира, Матвей, спасибо. Он мне нравится.
Рехон развернулся и той же пружинящей походкой пошел к машине. Я же все так же стоял перед Васильичем, понимая, что буря еще не прошла.
— Мои вещи! — вытащил саквояж из машины Рехон, показательно подняв его перед собой. — И спасибо за одежду, Матвей. Она не идет ни в какое сравнение с тем, что я носил раньше. Будто вторая кожа.
Он направился было по улице, но вдруг остановился, словно вспомнив нечто важное. Поднял палец и обернулся:
— Ты не спросил самого главного, Матвей.
— Чего же?
Прежде, чем он ответил, я судорожно вдохнул. Пахло надвигающейся бурей и кровью.
— Почему меня прозвали Бедлам.
И теперь сила Скугги вырвалась наружу. Словно громадное цунами, она накрыла все вокруг, разметая, размывая, превращая в ничто. Мой промысел выплеснулся машинально, хотя Рехон даже не пытался задеть своего проводника. Мы оказались на единственном клочке посреди бушующего океана. Хрустело стекло, разлетались в мелкую щепу бревна, скрежетала ломающимся кирпичом печка, лязгали, натыкаясь друг на друга, куски железа. За считанные секунды дом Васильича превратился в руины. При этом на лице Рехона не дрогнул ни один мускул. Словно ему это ничего не стоило.
— Но я не буду раскрывать все секреты, Матвей, — махнул он, когда все закончилось. И ушел.
Не заметив, как тот, для кого он был единственным смыслом жизни, тихо заплакал у меня на руках.
Осенний поздний вечер выдался поистине удивительным. И не только потому, что закат раскрасился в красные оттенки, обещая завтра теплый погожий денек. Собственно, уже сегодня заметно потеплело, как бы намекая, что бабье лето совсем-совсем рядом.
Трепов, как и любой старик, любил тепло. Ты можешь быть всесильным кощеем, жить не одну сотню лет, однако определенные установки, заложенные в человека природой и, если угодно, Богом (а Дед был умеренно верующим человеком), все равно будут срабатывать.
Поэтому больше, чем холодные ветра февраля, Трепов не любил только промозглый октябрь и морозный ноябрь. Когда ноги, как бы ты ни пытался удержать их в тепле, все равно умудряются промокнуть. И черт бы с ним, что все равно не заболеешь, однако настроение тут же портилось.
Собственно, теперь бы радоваться. По-стариковски ежиться в кресле, глядя из окна на багряный закат. Но именно сейчас настроение у Трепова было тревожное, если не сказать больше.
