— Но у меня есть перепечатка из итальянской газеты, — возражаю я, — и там не просто упоминается, но весьма подробно описывается этот прием.
— Я такого приема не помню, — бросает Александр Николаевич. — И, как консультант, снимаю с себя всякую ответственность…
— Договорились, — отвечаю я.
В последний день съемок на крейсере на двери, ведущей в кают-компанию, вижу объявление: «Участник Генуэзской конференции Александр Николаевич Эрлих прочтет сегодня в 12.00 лекцию». Захожу, сажусь незаметно в заднем ряду и, к величайшему своему изумлению, слышу, как наш милейший Александр Николаевич рассказывает офицерам о королевском приеме на крейсере с весьма живописными подробностями. Увидев меня, старик смущается, а я лишний раз убеждаюсь, что доверять очевидцам следует с известной мерой осмотрительности.
…Штормит. Последний день на крейсере. Почему-то мы сильно измотались за эти трое суток. Старпом объясняет:
— Наш железный утюг пронизан энергиями — статическим электричеством, токами миноотталкивающих устройств… и тому подобным. Думаете, я не устаю? Почему на берег рвемся? Развлечений и на утюге хватает. От железа и токов отдохнуть… Кошки на таких кораблях не живут.
Грустно расставаться с утюгом. Последний день…
Старпом командует нарядными парусными судами, проплывающими позади артистов, играющих Воровского и Менье.
— Мне известно, — говорит Плятт — Менье, — что Чичерин хотел бы встретиться с Ллойд-Джорджем в частной обстановке… Каждый день в пять часов английский премьер пьет чай в ресторанчике в Порто-фино. А потом гуляет по парку и сам с собой играет в крокет. Вас удивляет, что я, француз, предлагаю посредничество между вами и британцами?
— Пожалуй, — соглашается Боровский.
— Силой мы ничего не можем изменить в вашей стране. И каковы бы ни были мои личные убеждения, они не способны оправдать новых жертв… во всяком случае, с моей стороны.
…Вечером в гостинице Эрлих рассказывает, как он организовал конфиденциальную встречу Чичерина с Ллойд-Джорджем в Порто-фино, и я знаю, что здесь уже его воображение не участвует. Об этой эскападе Александра Николаевича вспоминали, и не однажды, Штейн и Любимов.
В отеле «Империаль», резиденции советской делегации, днем и ночью толпились итальянские полицейские. У них были две дежурные машины. У нашей делегации — три. Вот это и помогло Эрлиху избавить Чичерина от слежки и дать ему возможность встретиться с английским премьером без свидетелей. Александр Николаевич посвятил в свой план Красина и Литвинова. Сперва отправился на своем автомобиле Максим Максимович. За ним тотчас увязалась машина с полицейскими. Второй их мотор — так называли тогда автомобили — отправился вслед за Красиным с семейством. И только после этого выехал за ворота «Империаля» Чичерин. Полицейские метались в полном отчаянии — машин у них больше не было.
На основе различных свидетельств я предоставил себе частную встречу Чичерина с Ллойд-Джорджем в Порто-фино примерно так…
Английский премьер в накидке с двойным верхом, шляпу держит в руке, средиземноморский ветерок шевелит его длинные седые волосы. Еще прохладно. Чичерин тоже в пальто. Они поглядывают друг на друга с иронией.
— В качестве собеседников за столом конференции, — говорит Чичерин, — мы уже знакомы. Но, следуя вашей метафоре, господин премьер-министр, мы пассажиры одного корабля… и должны лучше узнать друг друга.
— Разумеется, превосходная мысль. Наш корабль еще долго будут трепать волны, и вы правы, лучше потолковать на суше. — Ллойд-Джордж берет Чичерина под руку, продолжает с веселой таинственностью: — Вокруг каждого англичанина слишком много воды…
— Я хорошо знаю вашу страну, — усмехается Чичерин.
— Вы бывали в Англии?
— Я сидел в английской тюрьме… что вам, вероятно, известно.
— В английской тюрьме?! Какое же вы совершили преступление, господип народный комиссар?
— Тяжкое.
— Именно?
— Я агитировал за мир во время войны. И был интернирован.
— Агитировать за мир во время мира, — Ллойд-Джордж улыбнулся, — гораздо опасней, уверяю вас, я это испытал на себе.
Чичерин сидит в плетеном кресле под пинией, а английский премьер сам с собой играет в крокет.
— А не сочли бы вы разумным, господин народный комиссар, обсудить наши проблемы на закрытом заседании, без назойливого внимания прессы и пустой болтовни? Я совершенно убежден, что мы оба заинтересованы в успехе конференции, но французам… нужен стимул.
— «Стимул» по-гречески значит — короткий острый тычок для погонки быков, — замечает Чичерин.
— Этот простой и радикальный инструмент может оказать самое благоприятное действие… и не только на Луи Барту.
О совещании у Ллойд-Джорджа на вилле «Альбертис» мне рассказал Борис Ефимович Штейн. Делегаты России, Англии, Франции, Италии и Бельгии совещались в кабинете на втором этаже. Луи Барту горячился:
— Нет, мы не можем говорить о мире и торговле с государством, которое не уважает собственности и обязательств своих предшественников.
— Долги сделали царь и Керенский, — возражает Литвинов.
— Тем, кто дал деньги, от этого не легче, — ворчит Барту.