Договор был заключен на следующий день в Рапалло. Основные его статьи предусматривали отказ сторон от взаимных претензий, связанных с последствиями мировой войны и социалистической революции в России, немедленное возобновление дипломатических, консульских и экономических отношений. (Снимал эту сцену в небольшом белом зале одного из старых респектабельных санаториев на Рижском взморье, как две капли воды похожем на историческое помещение в отеле «Империаль» в Рапалло.)
Черные сюртуки немцев и советских дипломатов на фоне белых стен, процедура подписания документов, меняющих реальность послевоенной Европы. Канцлер Вирт, Чичерин, Ратенау, Красин, Литвинов, Мальцан, так много сделавший, чтобы договор был подписан. «Вино налито, — сказал накануне Вирт, — его придется выпить».
Под договором поставили свои подписи Чичерин и Ратенау.
Акт подписания означал для его участников нечто большее, нежели просто дипломатическую процедуру. Для Ратенау это было мрачное сознание того, что единый фронт Запада против новой России рухнул, для канцлера Вирта и Мальцана — минуты торжества, для Чичерина — сознание выполненного долга перед партией и ее вождем Лениным.
Здесь, в салоне отеля «Империаль», в резиденции советской делегации, началась новая эра отношений молодого Советского государства с капиталистическим миром.
Когда я снимал, а затем смотрел на экране акт подписания договора, меня всякий раз охватывало воодушевление и подкатывал комок к горлу, и, разумеется, не от художественной мощи протокольного эпизода, а по причине волнующего сознания, что возможно разумное сожительство народов, победа здравого смысла в человеке и человечестве.
В промежутках между сочинениями и постановками эпического рода собираю новеллистические сюжеты.
Записываю маленькие истории и сновидения в надежде, что они станут фильмами… Меня соблазняет их малофигурность, фабульная простота и краткость, пластика настроений, а в некоторых случаях и возможность неожиданного способа кинорассказа.
Сновидение первое… «Один»…
Он не возникает физически на экране сна. Ведь и мы себя не видим — только в зеркалах, отражениях. Его око — кинокамера. Око наблюдает, прислушивается, мчится, замирает, оценивает, живет. Сновидение объектива…
В толпе ему кажется, что люди, идущие навстречу, глядят потом презрительно ему вслед — усталые мужчины, раздраженные женщины, беззаботно злые дети.
У него есть девушка, мойщица посуды в баре. Но даже она его в чем-то упрекает, и все потому, что он здесь чужой и зарабатывает гроши.
Он маленький человек, одинокий и озлобленный, иностранный рабочий. Он рвет асфальтовое покрытие старых улиц, и железная дрожь бьющегося в его руках перфоратора проникает под череп.
Ночами он не может уснуть. Его мучают ярость и чувство вины. Он знает, что презираем товарищами потому, что получает в два-три раза меньше их и это лишает кого-то из местных рабочих куска хлеба.
Вечером в своей стандартной комнатушке он не может отделаться от боли, обиды и металлического зуда, бьющегося в стены, в виски, в мозг. Измотанный, он бросается на постель, зажимает уши, вскакивает, зажигает свет, снова гасит, проглатывает в темноте снотворное, шепчет, опрокинувшись на спину: «Чтоб вы все провалились, исчезли!»
Утро. Он очнулся. Нет сигарет. Нет еды. Слепит солнце. Не побрившись, сбегает он по лестнице вниз, на улицу. Ларек, торгующий газетами, журнальчиками и табаком, открыт, но продавца нет. И в гастрономическом магазине внутри пусто — ни хозяина, ни покупателей.
Он быстро переходит улицу. Вдоль тротуаров стоят автомобили и мотороллеры. Нет только людей.
Он перебегает перекресток — стада машин неподвижны. Окна и двери домов отворены, но за ними ни души. Людей нет.
Озираясь, он шагает по безлюдному городу, пусты кинотеатры, стадионы, гостиницы, парки, вокзалы.
Он один.
Наконец — один! Они исчезли, люди. Город, полный вещей и еды, принадлежит ему. Он счастлив.
Он купается в фонтане среди бронзовых нимф, лежит в цветах сквера, потом пьет пиво в баре, где была мойщицей посуды его девушка, ест в огромном, торжественном, как храм, пустом ресторане.
Раздобыв в луна-парке роликовые коньки, он скользит по улицам вдоль витрин, катается в холлах гостиниц и в мраморной пустыне банков.
Он летит на роликах по витым эстакадам, видит внизу взломанные корки асфальта и воткнутый в размягченный вар перфоратор. Его проклятый перфоратор!.. Он подъезжает к нему и с хохотом сбрасывает в реку.
Темнеет. Он бессильно колесит по улицам. Время путается. Подкрадывается беспокойство, одиночество.
Наступила ночь, он не знает, где ему приклонить голову, и решает отправиться в свою каморку.
Теперь ему страшно, что он один, совсем один в опустевшем мире. И вдруг в переулке, жутком, как тоннель, появляется вдали девушка.
Он спешит к ней с бьющимся сердцем. Но девушка исчезает. Он сворачивает за угол, замер — девушка катит ему навстречу из тьмы на роликовых коньках, таких же, как у него.
Он протягивает к ней руки, но она опять пропадает.