Мимо меня прошел, поддерживая отца, претендент на роль Тахира и опять, зардевшись, подмигнул мне. Отца его я тоже узнал. Это был знаменитый повар, инвалид войны с деревянной ногой. В его махалля были самые большие чаны для плова. Они принадлежали обществу, жителям квартала. Повар умел приготовить плов — свадебный или по случаю повышения по службе — на пятьсот, на тысячу человек. А это великое искусство. Всем гостям должно хватить, и все должны быть довольны.
Ганиев возил меня смотреть, как работает повар, а сам беседовал с сыном-танцовщиком, объяснял ему роль Тахира и смысл сценария. Вот почему танцовщик подмигивал мне во дворе мечети, куда они с отцом пришли не молиться, а слушать искусного чтеца.
С помощью Ганиева все лучше понимаю мир Азии. Ганиев — интереснейший тип среднеазиатского интеллигента, по-восточному глубоко образованного, но совершенно чуждого западной культуре.
Мы идем с ним по улице Навои, и он почтительно здоровается со стариком в белой чалме и синем халате.
Старик долго смотрит нам вслед и кивает головой.
— В игре, — говорит мне Ганиев, — он был палачом и отрубил моему дяде голову. В старое время существовала такая игра — в царя, визиря, вора и, палача. Расскажу как-нибудь вам эту историю.
Я оборачиваюсь — старик все еще стоит среди пыльного зноя, держит в руке длинную дыню цвета змеи. Он улыбается, покачивая головой.
Теперь они будут мне сниться, старик и сам Наби Ганиев, потому что моя судьба и судьба старой легенды о любви, заново открытой Собиром Абдуллой, в его руках: я уже люблю свой сценарий, но еще не знаю, что Наби с ним сделает.
Роль принцессы Маохим в «Тахире и Зухре» будет играть снайпер-разведчик, юный герой обороны Москвы, однофамилица режиссера Зебо Ганиева. Она ушла на фронт из ГИТИСа в сорок первом. Она красива. У нее прострелено бедро.
Вспоминаю и другую молодую актрису — Лолу Ходжаеву, сталинскую стипендиатку и внучку последнего кокандского хана Худояра — и ее четырнадцатилетнюю сестренку с нарисованным кружочком между бровей, так сказать, принцессу из седьмого класса советской трудовой школы.
Сестры живут в общежитии, где пахнет свежевымытыми деревянными полами. Каждое утро Лола прикалывает булавкой к сюзане над своей постелью какую-нибудь максиму или цитату — из Чехова, Байрона, Маяковского или Навои, под знаком которой намерена прожить день.
А дни фантастические, и не только для начитанной Лолы.
Вспоминаю сорок первый, сорок второй… Сквозь войну прорываются на Восток заводы. Станки снимают с колес, и они начинают работать под открытым небом, бессонными ночами обрастая стенами. На Чирчике строят ГЭС. В Ташкенте роют канал для электростанции, разделив работу на участки между школами, фабриками, институтами. Но в мире, где властвует железная бессонница войны, где все ей подчинено, существует и прошлое.
Утром и вечером муэдзин с маленького глинобитного минарета в старом городе проклинает нас за то, что мы творим фетиши, то есть образы людей. Коран запрещает это.
В старом медресе — киностудия. В кельях монахов — операторские боксы.
А во дворе — караван-сарай, в котором война свела людей с запада и востока. Польская актриса, маленькая, удивительная Ядвига Анджеевская, глядя на важно и грустно идущего за забором студии верблюда, вдруг перевоплощается в него и шагает в толпе актеров, медлительно покачивая шеей, жуя вытянутыми губами, кажется, даже горб вырос у Ядвиги. Здесь, в кинематографическом караван-сарае, каждодневно толкутся, обмениваясь новостями, бегствующие артисты Варшавского, а затем Львовского театра миниатюр Конрада Тома, музыканты из джаза Каташека, игравшие еще недавно «у Жоржа» во Львове. Некоторые из них готовятся вступить в армию генерала Андерса, подчиненную лондонскому эмигрантскому правительству Польши, и отправиться через Иран в Палестину. А пока они торгуют во дворе студии английскими сигаретами, консервами, боевыми дамскими пакетами, в каждом из которых бюстгальтер, трусики, губная помада, пудра и пистолет. Впрочем, пистолеты, кажется, при вручении пакетов изымают.
В старом медресе снимаются боевые киносборники и большие исторические и военные фильмы.
В Ташкент эвакуированы Одесская киностудия, часть ленинградских и московских кинематографистов: режиссеры М. Ромм, Л. Луков, И. Хейфиц, А. Зархи, Н. Садкович, композитор Никита Богословский, автор знаменитых песен, и сценарист Б. Ласкин. Здесь будут поставлены «Два бойца», «Пархоменко», «Насреддин в Бухаре», закончен «Сухе-Батор», начат «Человек № 217», будут сниматься мои сценарии «Концерт пяти республик», «Глоток дыма», «Тахир и Зухра», «Дорога без сна», «Алишер Навои».
В Ташкенте живут сейчас многие русские писатели — Алексей Толстой, Николай Погодин, Всеволод Иванов, старый сценарист Георг Гребнер, Екатерина Павловна Пешкова, первая жена Максима Горького.