В этот момент кто-то постучал во входную дверь. Я практически вскакиваю со своего места, проливая вино себе на руку.
Мама хмурится, глядя на меня.
— Что с тобой не так?
Я сердито смотрю на нее.
— Наверное, это просто небольшое посттравматическое расстройство после того, что случилось, когда в последний раз кто-то постучал в дверь.
Она прищелкивает языком.
— Не будь мелодраматичной, София. Это неприлично.
Я встаю и направляюсь к двери. К сожалению, я забыла заглянуть в глазок. Потому что, когда я открываю дверь, на пороге стоит мой бывший муж, кипящий от злости.
Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он рявкает: — Нам нужно поговорить.
Делая глубокий вдох, чтобы успокоиться, я расправляю плечи и встречаю его сердитый взгляд с невозмутимым видом.
— Иди домой, Ник. Приятных выходных. Поговорим в понедельник.
— Тебе лучше впустить меня в этот гребаный дом, пока я не вызвал полицию и тебя не арестовали за угрозу жизни ребенка.
— Прекрати, Ник. Я серьезно. Уходи.
Я начинаю закрывать дверь, но он прижимает к ней ладонь и так сильно толкает, что я отшатываюсь и натыкаюсь на консоль. Я теряю равновесие и падаю, сильно приземлившись на бедро.
В отличие от гостиной, в прихожей нет ковра, а каменная плита – самая твердая поверхность, какую только можно найти.
Боль пронзает мое бедро, я ошеломленно смотрю на него, когда он нависает надо мной.
— Это мой гребаный дом! — кричит Ник, брызгая слюной. — Все, что здесь есть, принадлежит мне, ты понимаешь? Это принадлежит МНЕ!
Его яростный голос звучит у меня в ушах. Мое сердце бешено колотится, в бедре пульсирует боль, и я не могу отдышаться. Я осознаю внезапную тишину в гостиной, вижу, как все дети в ужасе таращатся на нас из-за кофейного столика, и в одно мгновение вспоминаю, что Картер сказал о том, чтобы вести учет моего общения с Ником.
Потом я жалею, что у меня нет чего-нибудь – чего угодно – чтобы защититься, потому что Ник наклоняется ко мне, оскалив зубы и сжав руки в кулаки.
На долю секунды мне кажется, что отец моего ребенка вот-вот причинит мне физическую боль, прежде чем резкий женский голос прорывается сквозь мое застывшее недоверие.
— Эй!
Моя мать стоит в нескольких футах позади меня, расставив ноги, выражение ее лица свирепое, глаза черные от ярости.
В правой руке она сжимает нож для разделки мяса.
Когда Ник не двигается с места и только смотрит на нее, раздувая ноздри, она делает шаг вперед и размахивает ножом. Мама шипит что-то по-итальянски, настоящая болотная ведьма, произносящая проклятие.
Я понятия не имела, что моя мать говорит по-итальянски.
Ни разу в жизни она не упоминала об этом, даже когда я сказала ей, что учу язык перед моим свадебным путешествием во Флоренцию.
Сердце колотится, я дрожащим голосом говорю Нику: — Она говорит, отвали, или ее люди придут за тобой.
Он кривит губы.
— Твои люди? Кто, Кармелина? Американская ассоциация пенсионеров? Да пошла ты.
Мама ловко перекладывает нож в левую руку, подходит к нему и наотмашь бьет его по лицу. Невысокая седовласая старушка, в ортопедической обуви и бежевом кардигане, она бьет Ника по лицу с такой силой, что его голова откидывается назад.
Держась за щеку, он в шоке смотрит на нее.
Поджав губы и прищурив глаза, мама поднимает тесак.
Ник мгновение оценивает ее, без сомнения, гадая, не блефует ли она, затем решает, что рисковать не стоит.
Он разворачивается и выходит.
Когда его машина с ревом отъезжает от тротуара, моя мать опускает нож, поворачивается ко мне и спокойно улыбается.
— Я думаю, мне следует остаться здесь дольше, чем на две недели. Вам с Харлоу нужна защита.
30
СОФИЯ
Поскольку вечер испорчен, и никто не хочет рисковать тем, что Ник не вернется, Вэл и Эв увозят своих детей домой.
Моя мама забирает с кухни все ножи для разделки мяса, затем обходит дом, тщательно запирая двери и проверяя окна, задергивая шторы и опуская жалюзи. Она прячет ножи в пределах легкой досягаемости от всех «вероятных мест проникновения».
Когда я спрашиваю ее, что она делает, мама отвечает: — Любой, кто попытается проникнуть в этот дом без приглашения, выйдет оттуда истекающим кровью.
Моя жизнь превратилась в фильм
Потрясенная встречей с Ником и появлением этой новой и еще более странной гангстерской версии моей матери, притворяющейся слабоумной, я сижу за кухонным столом с Харлоу и пытаюсь разобраться в том, что происходит с моим бывшим.
Гнев. Угрозы. Нестабильность и ревность.
Это не тот человек, которого я знала полжизни.
— Милая, мне нужно, чтобы ты сказала мне, не замечала ли ты в последнее время за своим отцом чего-нибудь странного.
— Например, чего?
— Чего-нибудь похожего. Я не знаю, что с ним происходит, но его поведение с тех пор, как он узнал о Картере, было, мягко говоря, странным.
Когда дочь молча сидит, уставившись на свои руки, я начинаю паниковать.
— Он был агрессивен с тобой?
— Нет.
— Ты можешь сказать мне. Пожалуйста, будь честна, милая. Это важно.
Она поднимает глаза и качает головой.
