Уже через несколько часов мы неслись по заснеженной дороге в сторону поместья. Пейзаж не менялся, и голова начинала плавиться от яркого белого света. Уснуть я не могла из-за жуткой тряски и холода, проникающего внутрь кареты. Оставалось лишь довольствоваться тишиной, которую хотелось разрушить. Не в моих привычках было – молчать и повиноваться, кому бы то ни было.
- Бенедикт, ты же понимаешь, что это не поможет, - я взглянула в его сторону, желая, чтобы и он повернулся в мою. Но вместо этого, он продолжал смотреть в окно. Как обиженная девочка, ей-богу! Конечно, проще же не разговаривать, чем признавать, что все это не только чья-то там вина – это и твоя ошибка. К тому же, что становится интереснее в такие моменты, как не заснеженные поля, пугающие своим однообразием?
- Бенедикт! – повторила я уже требовательнее.
Наконец-то, он повернулся. И хотя ожидала, что его взгляд будет полон ненависти, он смотрел на меня как-то растерянно. Как маленький котенок, который пытается придумать, как ему вылезти из глубокого колодца, когда никто так и не пришел на твой визг. Такой маленький, но отчаянно храбрый котенок. И, кажется, я стала тем самым колодцем.
- Я просто хочу провести последние дни с тобой, вдали от того дома, - ответил он, глядя то ли на меня, то ли сквозь. Ау! Я тут серьезные темы с тобой веду!
- Последние дни? Звучит так, словно Нострадамус был прав, и завтра сюда грохнется огромный метеорит. Предсказываю! – рассмеялась я, хотя момент совершенно не подходящий. Кажется, у меня начиналась истерика, которая не успела меня догнать вчера. Я быстро бегаю, черт возьми. Так, Гвендолин, успокойся, ты начинаешь нести пургу.
- Клянусь богом, иногда я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь!
Выражение его лица ни на секунду не изменилось. Все еще потерянное, словно и не было возможности его найти.
- Я пытаюсь поговорить о нас, - я взмахнула руками, что не очень хорошо получилось в маленьком пространстве кареты. Кажется, однажды я уже начинала такой разговор. Вот только он был слишком пьян для того, чтобы выслушать меня, - Потому что в прошлый раз мне пришлось наблюдать за пьяной потасовкой.
- Мне стоило бы убить его в настоящей драке, - его тон переменился – теперь в нем скользил немой гнев.
- Да. Пожалуй, вам стоило драться по-настоящему. Это хотя бы выглядело не так убого и смешно!
- Что ты подразумеваешь под этим?
- То, что это было похоже на склоку двух пятилеток, которые дерутся за найденную на полу сладость!
- Я не собираюсь извиняться за то, что дрался с ним!
Не в силах выдержать гнева, я отвернулась к окну и уставилась на уносящееся прочь единообразие пейзажа. Пожалуй, теперь, после года в таком напряжении, где каждая секунда грозилась взорваться и превратиться в черную дыру, я могла похвастаться самой стальной стрессоустойчивостью. Понимая, что ничего не добьюсь очередной ссорой, я старалась дышать ровно, но в голове то и дело всплывал образ Гидеона, целующего меня прежде, чем исчезнуть во времени.
Фантом вкуса сигарет и виски приводил лишь к тошноте.
- Скажи честно, Шарлотта, что происходит между вами? Ты ненавидела его, но вот он снова здесь – и где же вся ненависть? – спросил Бенедикт. Я знаю, что это не попытка снова вывести меня из себя – это попытка понять происходящее.
Боже, я знаю его как облупленного. Он стал моей семьей – так неожиданно. Так привычно.
- Я не ненавидела его, - ответила я. Осознание этого пришло ко мне в тот же день, когда он впервые появился в 1758. Я никогда не смогла бы его ненавидеть – это было эхо той пустоты от предательства. Это было мое глупое марципановое сердце, как сказала Лесли. Сердце, которое не разбилось от удара, но лишь смялось. - Я любила его, а он лишь играл, потому что именно это ему посоветовал Сен-Жермен: влюбить меня в себя, чтобы мною можно было управлять. Я узнала это за день до исчезновения из 2011-ого, - это словно возвращаться в начало фильма, сюжет которого ты уже прекрасно знаешь. - Я просто любила его… и не должна была рассчитывать на ответные чувства.
Бенедикт молчал, явно ожидая продолжения. Но у меня не было спасительной лжи ни в рукаве, ни в кармане, ни за душой, поэтому я замолчала тоже, оставляя единственным звуком – шум колес кареты и иногда крики кучера, подгонявшего лошадей.
- Как бы то ни было, я хочу вернуться в свое время не из-за него. А потому что это - не мой мир. Я долго старалась быть пай-девочкой, что для меня, поверь, великое достижение, равносильное строительству Вавилонской башни. Там моя семья.
- И кто я такой в этом решении, чтобы его менять… - почти неслышно сказал Бенедикт и вновь повернулся в сторону окна.
Остаток дороги я провела во сне – так, по крайней мере, было легче справиться с неизвестностью. Клином выбивала клин. Вот только даже сны подняли революцию гормонов.
