Как в трапезной – скамейки, стол, окноС огромною серебряной луною.Мы кофе пьем и черное вино,Мы музыкою бредим… Все равно…И зацветает ветка над стеною.И в этом сладость острая была,Неповторимая, пожалуй, сладость.Бессмертных роз, сухого виноградаНам родина пристанище дала.1942–1944, Ташкент<p>Еще одно лирическое отступление</p>Все небо в рыжих голубях,Решетки в окнах – дух гарема…Как почка, набухает тема.Мне не уехать без тебя, —Беглянка, беженка, поэма.Но, верно, вспомню на лету,Как запылал Ташкент в цвету,Весь белым пламенем объят,Горяч, пахуч, замысловат,Невероятен…Так было в том году проклятом,Когда опять мамзель Фифи[10]Хамила, как в семидесятом.А мне переводить ЛютфиПод огнедышащим закатом.И яблони, прости их, Боже,Как от венца в любовной дрожи,Арык на местном языке,Сегодня пущенный, лепечет.А я дописываю «Нечет»Опять в предпесенной тоске.До середины мне виднаМоя поэма. В ней прохладно,Как в доме, где душистый мракИ окна заперты от знояИ где пока что нет героя,Но кровлю кровью залил мак…1943, Ташкент<p>Смерть</p><p>I. «Я была на краю чего-то…»</p>Я была на краю чего-то,Чему верного нет названья…Зазывающая дремота.От себя самой ускользанье…<p>II. «А я уже стою на подступах к чему-то…»</p>А я уже стою на подступах к чему-то,Что достается всем, но разною ценой…На этом корабле есть для меня каютаИ ветер в парусах – и страшная минутаПрощания с моей родной страной.1942, Дюрмень<p>III. «И комната, в которой я болею…»</p>И комната, в которой я болею,В последний раз болею на земле,Как будто упирается в аллеюВысоких белоствольных тополей.А этот первый – этот самый главный,В величии своем самодержавный,Но как заплещет, возликует он,Когда, минуя тусклое оконце,Моя душа взлетит, чтоб встретить солнце,И смертный уничтожит сон.Январь 1944, Ташкент<p>«Когда лежит луна ломтем чарджуйской дыни…»</p>Когда лежит луна ломтем чарджуйской дыниНа краешке окна, и духота кругом,Когда закрыта дверь, и заколдован домВоздушной веткой голубых глициний,И в чашке глиняной холодная вода,И полотенца снег, и свечка восковаяГорит, как в детстве, мотыльков сзывая,Грохочет тишина, моих не слыша слов, —Тогда из черноты рембрандтовских угловСклубится что-то вдруг и спрячется туда же,Но я не встрепенусь, не испугаюсь даже…Здесь одиночество меня поймало в сети.Хозяйкин черный кот глядит, как глаз столетий,И в зеркале двойник не хочет мне помочь.Я буду сладко спать. Спокойной ночи, ночь.28 марта 1944, Ташкент<p>«Это рысьи глаза твои, Азия…»</p>
